Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Пробравшись к дубу, он воровато огляделся. Тихо. Только монотонно зудели слепни. Достав огрызок химического карандаша и пристроив листок на шершавой коре, Филиппок торопливо набросал нужные сведения. Затем аккуратно свернул бумажку и сунул ее глубоко в гнилое дупло и привалил куском коры. Дело сделано.

Он уже развернулся, чтобы идти обратно, как вдруг замер. На миг ему явственно почудилось, будто чей-то тяжелый, пристальный взгляд сверлит ему спину. По позвоночнику пробежал неприятный холодок. Филиппок испуганно заозирался, судорожно вглядываясь в переплетение ветвей. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Внезапно кусты сбоку с шумом дрогнули — и оттуда пулей выскочил ошалелый заяц. Мелькнул серым задом и растворился в папоротниках. Филиппок шумно выдохнул, утирая со лба холодную испарину. Показалось.

Когда Филиппок вернулся к группе, на душе у него снова было радостно и легко. Он натянул на лицо довольную улыбку, поправил ремень и бодро заявил:

— Ну всё, отпустило! Сразу легче стало. Теперь можно и вперед топать. Пошли за мясом, мужики!

Игнат лишь недовольно фыркнул и покачал головой. В молчании они двинулись дальше. Филиппок шагал уверенно, наслаждаясь собственной хитростью, и даже не подозревал, что всё это время за ними неотступно следила невидимая тень.

В тоже самое время, как только голоса партизан стихли вдали, заросли у расщепленного дуба бесшумно раздвинулись. Человек в выцветшей гимнастерке мягко ступил на влажный мох, аккуратно огибая сухие ветки. Он подошел к стволу, сдвинул кусок коры, запустил пальцы в гнилую труху дупла и выудил свернутый листок.

Развернув бумажку, он пробежался глазами по кривым строчкам. Уголки его губ едва заметно дернулись. Тьфу ты, мерзавец. Ишь чего удумал — партизанскую зону сдать хочет, лишь бы свою шкуру спасти.

Крыса заглотила наживку целиком. Про «советских агентов в Бобруйске» Филиппок расписал всё подробно, а вот про завтрашнюю диверсию на железной дороге благоразумно смолчал. Трусливый гад.

Оригинал чекист надежно спрятал в карман — эти каракули еще пригодятся для трибунала. Затем достал из-за пазухи заранее припасенный чистый листок и карандаш. Лебедев не зря послал на это дело именно его: разведчик мастерски умел подделывать чужой почерк. Пристроив бумагу, он принялся уверенно выводить буквы, в точности копируя корявую, торопливую писанину предателя.

Аккуратно свернув готовую фальшивку, он сунул ее в гнилое дупло и привалил корой ровно так, как она и лежала до этого. Теперь пусть вражеский связной забирает послание. Пусть немцы читают, верят и стягивают силы в пустой капкан. Да заодно пускай до седьмого пота перетряхивают весь свой гарнизон в поисках мифических предателей, которых там отродясь не было.

Партизанская зона

12 июня 1942 г.

Сегодняшнюю работу мы свернули только тогда, когда солнце начало цеплять верхушки сосен. Возвращались с болот в лагерь в хмуром молчании. Люди шли, едва волоча тяжелые от налипшего торфа ноги, тупо глядя лишь в спину идущему впереди.

Но результат того стоил. За сегодня мы проделали адскую работу: скрытая под темной водой гать продвинулась еще метров на сорок вглубь гибельной топи. Люди были выжаты досуха. Строительство этой невидимой дороги тянуло из нас все жилы, рвало мозоли на руках, но останавливаться было нельзя — от нее зависело слишком многое.

Я ковылял в самом хвосте колонны. Впереди мерно месил грязь мрачный Мартын, то и дело тяжело вздыхая — видимо, мысленно проклинал и эту трясину, и свою нелегкую долю. Мой костыль предательски вяз в ржавой жиже, плечи горели огнем. Да, с пробитой ногой я не мог ворочать тяжеленные шестиметровые слеги наравне со здоровыми мужиками, но за день натаскался по мелочи и намаялся с общим надзором так, что темнело в глазах.

И все же, оглянувшись назад, я почувствовал мрачную гордость. Черная, похожая на хребет гигантской доисторической змеи, дорога упрямо ползла через болото. Она скрывалась под мутной водой ровно на ладонь — достаточно, чтобы сверху ее не засекла немецкая авиаразведка, и достаточно, чтобы по ней смогли пройти наши.

А небо за нами следило. Тревожный звоночек прозвенел еще днем: над лесом на бреющем прошел двухмоторный разведчик. Ненавистный силуэт «рамы». Немец методично утюжил квадрат, выискивая свежие спилы, взбаламученную воду и развороченные топи. Мы рухнули в камыши без команды, вжимаясь лицами в сырой мох, затаив дыхание под давящий гул чужих моторов. Пронесло. В этот раз пронесло. Но все понимали: это только начало.

В лагерь мы вползли вместе с сумерками. Воздух здесь тянул спасительным дымом костров и сводящим скулы запахом вареной крупы с тушенкой. В котлах уже булькал ужин, и изможденные, почерневшие от въевшейся болотной грязи люди жадно косились на поднимающийся пар, судорожно сглатывая слюну. Но сил дождаться раздачи хватало не у всех. Уставшие до крайности, многие тут же валились с ног: кто-то падал на еловый лапник под навесами, кто-то оседал прямо у костров, мгновенно проваливаясь в тяжелый, как свинец, сон.

И на фоне этой смертельной, выматывающей усталости взрослых странным, почти сюрреалистичным контрастом звучала возня неподалеку. Ребятня затеяла шумную игру, с азартом гоняя по утоптанной земле самодельный мяч, туго скрученный из тряпья и бересты. Жизнь упрямо брала свое, несмотря ни на что.

Сквозь гомон детей и треск сучьев внезапно прорвался звонкий, чистый смех Лизы. Я перехватил ремень автомата, поудобнее оперся на костыль и, тяжело приволакивая ногу, пошел на ее голос.

Картина, открывшаяся мне, казалась случайно выхваченным кадром из другой, далекой жизни. На небольшой поляне, еще согретой последними лучами заката, собрались свободные от нарядов подростки. В центре, на обрубке поваленного ствола, сидела Лиза. Ее левая рука покоилась в перевязи, плотно прижатая к груди, зато правой она увлеченно чесала за ухом трофейную овчарку. Собака, разморенная теплом, сытостью и лаской, бессовестно развалилась на спине, раскинув лапы и подставив живот. Ощениться ей предстояло еще нескоро, но бока у зверя уже заметно округлились.

Я остановился в тени деревьев, молча наблюдая. Странное это было дело. Зверюга-то, когда только прибилась к отряду, всё дичилась, скалилась, к себе никого близко не подпускала, злобно ощетиниваясь на любой резкий жест. А к Лизе оттаяла удивительно быстро — словно почуяла в ней какую-то особую внутреннюю силу и тихую защиту. И теперь целыми днями от нее ни на шаг не отходила, будто намертво приросла к ее коленям.

Сама Лиза, казалось, от этого негласного собачьего доверия только хорошела. Она сидела с чуть прищуренными от закатного солнца глазами, а в уголках ее губ пряталась довольная, мягкая улыбка. Пальцы рассеянно и ласково зарывались в густую жесткую шерсть на