Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Эхо взрыва еще не успело отгрохотать над лесом, как с высотки мгновенно ударил длинными, тяжелыми очередями пулемет Ковалёва.

Пулеметная очередь густо прошила деревянную обшивку теплушки, выбивая светлые щепки. Изнутри донеслись истошные крики. Кто-то из охраны попытался откатить тяжелую дверь — Ковалёв тут же перенес огонь туда, не давая врагу высунуться. Пули крошили доски дверного проема, сбивая с ног каждого, кто пытался спрыгнуть на щебень насыпи. Пётр и Захар ударили из винтовок, прицельно отсекая тех, кто успел выпасть из задних, уцелевших вагонов.

Войцеха трясло от адреналина, он часто и тяжело дышал через нос, но руки действовали безошибочно. Как только грохот «Дегтярёва» начал захлебываться и пустой горячий диск отлетел в траву, поляк, не жалея пальцев, с силой всадил на его место новый.

— Дави их, родной, дави! — рычал Ковалёв своему пулемету, снова вжимая гашетку.

Войцех, не обращая внимания на нервный мандраж, не сводил напряженного взгляда с мечущихся у теплушки теней.

Внизу, в овраге, Белый рывком вскочил на ноги, поднимая группу захвата в атаку:

— Пошли! Давай!

Бойцы рванули из оврага. Тридцать метров открытого пространства до путей они проскочили молча, пригнувшись к самой земле, вкладывая в этот бросок всю злость и сбитое дыхание. В сторону изувеченной теплушки полетели гранаты — два глухих разрыва окончательно подавили сопротивление внутри, выбросив из дверного проема клубы едкого сизого дыма.

Белый первым взлетел на платформу, перемахнув через невысокий деревянный борт. За ним, тяжело грохая сапогами, ввалились Кузьма и Демьян.

— К станине! Время! — рявкнул командир.

Кузьма с ходу рухнул на колени перед массивным основанием зенитки, нащупывая стопорные пальцы, о которых говорил Степан. Демьян с размаху ударил кувалдой по зубилу, сбивая прикипевшую защелку. Лязг металла потонул в шипении пробитого паровозного котла. Мужики рвали толстый крепеж, обливаясь потом, сдирая кожу на руках.

Трофим запрыгнул на доски платформы последним. Сердце колотилось в горле так, что мешало дышать, но мелкая дрожь ушла, уступив место отчаянной ясности. Он вскинул винтовку к плечу, ловя цель, но ни хрена не смог разобрать — густая пыль от размолотого щебня мешалась с плотным белым паром из локомотива, застилая пути мутным саваном. Трофим замер на самом краю, открытый пулям, прикрывая спины ковыряющихся с железом мужиков. Он не оборачивался, но знал точно: «спец» Лебедева засел где-то там, позади, в надежном укрытии у подножия насыпи, и не сводит прицела с его затылка.

— Пошел первый! — хрипло выдохнул Кузьма, с натугой выдирая толстый, измазанный солидолом металлический штифт.

— Давай второй, навались! — подгонял Белый, упираясь плечом в холодный металл.

Втроем они навалились на орудие, пытаясь сбить крепеж и высвободить ствольную коробку из лафета. Тяжелое железо поддавалось неохотно, выматывая жилы и заставляя партизан глухо мычать от натуги.

Всё шло секунда в секунду. План работал. Никто из них еще не знал, что он рухнет ровно через мгновение.

Резкий, бьющий по нервам звук — словно кто-то с треском раздирал сухую холстину — перекрыл шипение пара и грохот. Этот звук партизаны знали слишком хорошо. Так бил немецкий МГ-34.

Толстые доски платформы вдруг взорвались острой щепой, вздыбливаясь под невидимыми ударами. Плотная пулеметная трасса с визгом хлестнула по броневому щитку зенитки, высекая жесткие рикошеты. Кто-то из охраны, затаившийся в полузасыпанном тормозном вагоне в хвосте эшелона, выбил стенку изнутри и теперь в упор поливал захваченную площадку.

Кузьма коротко охнул — пуля выдрала кусок дерева прямо из-под его колена — и тяжело распластался на животе, закрывая голову. Демьян выронил кувалду, когда горячий трассер чиркнул по казеннику в дюйме от его лица. Белый со сдавленным матом рухнул за стальную тумбу лафета. Работа встала. Поднять голову под таким плотным огнем означало верную смерть — немцы садили длинными очередями, не жалея патронов, кроша деревянный настил в труху.

На высотке тут же яростно застучал «Дегтярёв» — Ковалёв пытался подавить огневую точку, нащупывая хвостовые вагоны. Внизу, у подножия насыпи, «спец» Лебедева резко перекинул ствол ППШ в сторону немецкого пулеметчика и открыл огонь. Инстинкт выживания и боевая логика оказались сильнее приказа следить за партизаном. Трофим, вжавшийся плечом в ребристый металл у самого края платформы, спиной почувствовал, как исчез, растворился этот давящий прицельный взгляд. Смертельная хватка отпустила.

Белый, вдавленный в доски шквальным огнем, скосил глаза на парня. «Ну всё, — мелькнула у командира злая мысль. — Сейчас сломается. Бросит всё и побежит».

Но Трофим видел, как свинец рвет дерево в щепки, как Белый тщетно тянется к выроненному инструменту. Еще пара минут заминки — и со станции примчится подкрепление на дрезинах. Их перебьют прямо тут, на раскуроченных путях, и зенитка останется немцам. Недавняя смерть Николая, допросы в землянке, это унизительное ожидание выстрела в спину — всё стянулось внутри в тугой ком.

Трофим яростно рыкнул. Он рванул к вжавшемуся в доски Белому и бесцеремонно, внаглую сдернул с командирского пояса тяжелую связку РГД-33. Белый вздрогнул, инстинктивно подавшись назад — в его глазах мелькнул секундный испуг, он решил, что парень слетел с катушек и сейчас подорвет их всех прямо здесь. Но Трофим этого даже не заметил. Оттолкнувшись от борта, он спрыгнул на гравий.

Он рванул вдоль искореженного состава прямо на пульсирующие во мраке вспышки МГ-34. Его охватила лютая, отчаянная отвага, граничащая с полным безумием — бежать открытой мишенью на фоне светлеющего неба.

Враг в вагоне мгновенно заметил угрозу и перенес огонь. Желтая пулеметная трасса хлестнула по насыпи, взбивая каменную крошку. Трофима резко крутнуло. Пуля прошила бедро, вырвав кусок сукна вместе с мясом. Он споткнулся, с размаху рухнув коленями на острый щебень и сдирая в кровь ладони. Особист, всаживающий очередь за очередью по хвостовому вагону, на секунду перестал стрелять, ошеломленно глядя на упавшего на путях парня.

— Лежи, дурак! — заорал Белый с платформы, пытаясь перекрыть грохот боя.

Но Трофим проигнорировал крик. Он уже поднимался, сам не понимая, как вообще смог оторвать изувеченное тело от щебня, — на одном лишь голом, нечеловеческом упрямстве. Его лицо превратилось в страшную маску из грязи, копоти и оскаленных в яростной улыбке зубов. Волоча простреленную ногу, он сделал еще один отчаянный, ломаный рывок вперед. Его прошило еще раз — невидимая кувалда с маху ударила в грудь, спина выгнулась дугой, изорванная гимнастерка на глазах начала намокать от темной крови. Трофим начал заваливаться на бок, жизнь стремительно уходила из него, но он уже был в десяти шагах от вагона.

Вложив в бросок последние крохи сознания и сил, он широко размахнулся. Тяжелая связка гранат сорвалась