Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

— А ну, подвинься, барыня, — беззлобно проворчал подошедший Аким, пытаясь всучить собаке кусок какой-то лесной добычи. — Ишь ты, нашлась цаца, жрет лучше всех! Смотри-ка, Лиза, смотри, как она с тобой…

— Цыц, языкатый! — с затаенной смешинкой оборвала его Лиза. — Разве не знаешь, ей сейчас за двоих питаться надо, а то и за троих, — добавила она, забирая кусок и скармливая его собаке.

Овчарка деликатно, одними губами взяла угощение с девичьей ладони, благодарно стукнув тяжелым хвостом по сухой земле.

Аким звучно шмыгнул носом, утирая его рукавом:

— Слушай, хватит ей зваться просто овчаркой да «немкой», имя ей придумать пора! Давай назовем ее Лимонка? Или во! Дезертирша!

Лиза смешно сморщила нос:

— Тьфу на тебя, Аким, мелко мыслишь. Дезертирша… Какая ж она дезертирша?

Она задумчиво подняла глаза к небу, беззвучно шевеля губами — подбирала верное слово. Потом ее взгляд скользнул по опушке, она заметила меня, стоящего неподалеку, и едва заметно, одними уголками глаз, улыбнулась. А после, переведя взгляд обратно на собаку, чуть наклонилась к острой морде и проговорила тихо, но так, что услышали все:

— Ну всё, хватит тебе безымянной ходить. Будешь Астрой. Слышишь? Астра!

Овчарка на секунду замерла, настороженно прислушиваясь к незнакомому, но ласковому звучанию. А затем коротко, уверенно вильнула хвостом и доверчиво ткнулась влажным носом Лизе в колено, принимая свое новое имя.

— Вот тебе и хваленая арийская выдержка, — хмыкнул я, выходя из тени деревьев. — Променяла верность фюреру на вареные кости и пару почесушек.

Ребятня прыснула, а Лиза вскинула голову. Наши взгляды встретились. Ее глаза, еще пару дней назад мутные от боли и лихорадочного жара, сейчас блестели — живо, цепко, ясно. И пусть лицо оставалось пугающе бледным, осунувшимся, в нем снова горела та самая упрямая искра, за которую я, наверное, и любил ее до одури.

Я подошел ближе, перенося вес на неповоротливый костыль, и грузно опустился рядом, на обрубок толстого смолистого бревна. Овчарка тут же скосила на меня умные карие глаза. Уши торчком, мышцы под шерстью напряглись — зверь оценивал угрозу. Но, почувствовав, что Лиза ко мне расположена, собака шумно выдохнула через нос и расслабилась, вновь подставив пятнистый живот для ласк.

Подростки, поняв, что они тут лишние, переглянулись и, как по невидимой команде, тактично растворились в сумерках, оставляя нас одних.

— Как плечо? — тихо спросил я, глядя на тугую повязку.

— Терпимо. Марыська говорит, заживает как на собаке, — Лиза кивнула на млеющую овчарку и слабо, одними губами улыбнулась. Но тут же нахмурилась: — Степа… ты на себя-то посмотри. Лица ведь нет. Ты спишь вообще? У тебя тени под глазами чернее торфа…

Она не успела договорить. Со стороны полевой кухни раздался резкий, режущий по ушам лязг — повар ударил металлической ложкой о подвешенную на обрывок веревки пустую гильзу от 76-миллиметрового снаряда. Сигнал к ужину. Звук эхом отскочил от сосен, и по лагерю тут же прокатился оживленный гул. Зазвенели жестяные кружки, забрякали котелки, изможденные тени потянулись к котлам. К этому времени солнце уже окончательно провалилось за лес, уступая место стылым серым сумеркам.

Лиза быстро огляделась. Убедившись, что в суете голодного лагеря до нас никому нет дела, она чуть подалась вперед. Осторожно потянулась рукой и кончиками пальцев стерла с моей щеки засохшее пятно засохшей болотной грязи. Ее пальцы были тонкими и прохладными. В груди что-то болезненно, сладко сжалось. В этом проклятом сыром лесу, посреди грязи, запекшейся крови и ежеминутного ожидания смерти, такие секундные моменты казались чем-то нереальным. Словно мы украли их у другой, нормальной жизни, которой больше не было.

— Тебе надо отдохнуть, — едва слышно выдохнула она, с тревогой заглядывая мне в глаза.

— Отдохнем, Лиз. Обязательно отдохнем, — я накрыл ее ладонь своей шершавой рукой. — Вот закончим гать, дадим немцам по зубам, обустроим лагерь, и тогда…

Я подался вперед и украдкой, быстро коснулся губами ее губ.

Она судорожно вздохнула, отвечая на поцелуй, и подалась навстречу. Ее пальцы впились в мою руку с такой силой, будто она держалась за меня над пропастью. Ей отчаянно хотелось большего, не отпускать, остаться сидеть вот так, но законы лагеря и чужие глаза диктовали свое. Она резко отстранилась, прерывисто выдохнув, и опустила взгляд.

Какое-то время мы сидели в повисшей тишине, слушая, как чавкает грязь под сапогами идущих к кухне людей и трещат сучья в кострах. Затем Лиза заговорила — нарочито будничным тоном, возвращая нас в реальность:

— Я сегодня опять с ребятами занималась, — тихо сказала она. — Винтовку одной рукой не удержишь, понятное дело, но теорию, как могу, вдалбливаю. У них уже успехи есть. Роза наша — девка толковая, я бы даже сказала, талант у неё к этому делу природный. Соображает на лету, из неё получится отличный стрелок. Баллистику, упреждение, маскировку и выбор позиции схватывает мгновенно… Да и вообще, все ребята молодцы. Слушают внимательно, прямо рты раскрыв. Если придётся — будем на деле проверять.

Я смотрел на ее профиль в сгущающихся сумерках и думал о своём. Горечь подкатывала к горлу. Невольно щемило сердце — жалко было ребят. Пацаны и девчонки, которым бы сейчас в школу бегать да книжки читать, сидят в лесу, с тяжелыми винтовками в руках, и учатся убивать. Но холодный рассудок твердил: хорошо, что учатся. Жизненно необходимо, чтобы умели. Значит, не дадутся даром. Значит, смогут себя спасти, прикроют друг друга в бою. Смогут выжить.

— Молодцы, — я оперся на костыль и с усилием поднялся. В простреленном колене тут же дернуло так, что перед глазами поплыли круги, но я лишь стиснул зубы. — Ладно, отдыхай. Пойду к Лебедеву, узнаю, что там с нашими дозорами.

Лиза сдержанно кивнула, но во взгляде, брошенном на меня снизу вверх, мелькнула острая, колючая тревога. Она ведь не дура, всё прекрасно поняла. Знает, что не рутинные сводки с дозоров меня сейчас заботят, просто вслух о таком говорить не принято — плохая примета.

Я тяжело развернулся, вминая костыль в податливую землю, и похромал в сторону командирской землянки. Спину жгло от ее взгляда, а мысли, которые я весь вечер старательно гнал от себя, снова навалились тяжелым, душным комом.

Негласно я то и дело возвращался к одному и тому же вопросу, сжиравшему меня изнутри: что там с группой Белого? Как они сейчас? Прорвались ли к железке?

Удалось ли им заложить тол, не напоровшись на патрули?

И как там мои пацаны, ушедшие за мясом? Филиппок выполнил ли свою роль?

Связи с ними не было и быть не могло. И это неведение,