Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Он посмотрел мне прямо в глаза, честным, открытым взглядом.

Мне стоило титанических усилий просто кивнуть ему в ответ. Я опустил глаза, чтобы он не увидел в моих зрачках тот холодный, расчетливый приговор, который уже был ему подписан.

— Ешь, Филиппок, — тихо сказал я, отставляя свою посудину. — Набирайся сил. Они тебе скоро понадобятся.

Ночь опустилась на болота неожиданно быстро, укрыв лагерь плотной, влажной пеленой. После сытного мясного ужина люди уснули как убитые. Костры, подчиняясь строгим законам маскировки, давно затушили, и лагерь погрузился в глухую, непроглядную темень, нарушаемую лишь мерным дыханием спящих да тихими шорохами леса.

Я обошел посты, проверил секреты и, убедившись, что дозорные не клюют носом, остановился у края поляны, возле густых зарослей орешника. Тяжело оперевшись на костыль, я запрокинул голову, с наслаждением вдыхая свежий, прохладный ночной воздух и глядя на россыпь холодных звезд, проглядывающих сквозь кроны деревьев.

Вдруг метрах в десяти правее, в темных зарослях, раздался подозрительный шорох. Хрустнула сухая ветка, затем послышался горячий прерывистый шепот, тяжелое дыхание и тихое, сдавленное хихиканье. Я нахмурился — смех я узнал сразу. Смеялась Нина. И чего это ей не спится в такую темень?

Сонную расслабленность сняло как рукой. Привычным движением я положил ладонь на рубчатую рукоять пистолета в кобуре — мало ли. Стараясь ступать мягко и следя за тем, чтобы костыль не хрустел по валежнику, я сделал шаг, другой. Влажный мох скрадывал звуки. Я подобрался вплотную к кустам, аккуратно раздвинул ветки и… замер.

Сквозь листву пробивался тусклый лунный свет, освещая две сцепившиеся в объятиях и поцелуе фигуры.

Да твою ж мать!

Подростковая любовь и гормоны у шестнадцатилетних брали свое, заставляя забыть и про войну, и про часовых в двадцати шагах.

Я шагнул из тени и негромко, но так, чтобы лязгнуло металлом, скомандовал:

— А ну, отставить! Так, а ну немедленно от отлипли друг от друга.

Тень резко шарахнулась от березы. Нина пискнула так, словно наступила на мину. Она судорожно поправила ватник и закрывая лицо руками, не разбирая дороги, зайцем метнулась сквозь кусты в сторону землянок. Только ветки и затрещали.

Мартын остался. Он неуклюже нагнулся, поднял валявшуюся на земле фуражку, нахлобучил ее на взлохмаченную голову и попытался вытянуться по стойке смирно. В полумраке было видно, как он тяжело дышит и как багровеют его уши.

Я подошел вплотную и отвесил ему подзатыльник. По-отцовски, не столько больно, сколько веско. Мартын даже не пошатнулся, только моргнул, продолжая виновато таращиться на меня.

— Ты ополоумел? — спросил я тихо, почти шепотом, но от этого тона Мартын вздрогнул.

— Стёп… да… я… мы просто… — начал он заикаться, глядя куда-то мне на сапоги. — Ну это! Ну любим мы друг друга.

Я вздохнул, чувствуя, как отпускает первая, горячая злость.

— Любить, Мартын, — это дело хорошее. Светлое. И на войне любовь никто не отменял, — я заговорил чуть мягче, но тут же чеканя каждое слово, снова перешел на сталь: — Но до того, что вы тут удумали, вы еще не доросли. Честь девичью под кустом марать — это, по-твоему, любовь?

Мартын молчал, сопя в две дырочки.

— Ты посмотри вокруг, — я обвел рукой темнеющий лес, где в землянках спали истощенные люди. — У нас болота кругом. Немцы на хвосте висят. Жрать нечего, кроме того, что с боем добудем.

Я сделал паузу, чтобы слова дошли до его одурманенных мозгов.

— А если она дитя в подоле тебе принесет? — с нажимом спросил я. — Ты об этом подумал? Кто у нее роды принимать будет, когда мы от карателей по ледяной воде уходить будем? Думаешь, Марыська наша чудо сотворит? Да у нее из всех медикаментов — один бинт на пятерых и марганцовка! Чем ты кормить ребенка будешь, корой сосновой? А если егеря в лес попрут, как она с брюхом через трясину побежит? Или ты ее здесь бросишь, под немецкие пулеметы?

Мартын поднял голову. Краска стыда на его лице сменилась бледностью. До него, наконец, дошел весь ужас того, что стояло за моим злым шепотом. На войне любовь обходилась слишком дорого, а цена ошибки измерялась жизнями.

— Виноват, — хрипло и уже совсем по-взрослому ответил он. — Не подумал.

Я решил больше с ним не церемониться.

— Вот именно, что не подумал. Ты будущий мужик, Мартын. Раз женщину себе выбрал — ты должен ответственность за нее нести. За нее и за семью свою. Беречь ее обязан, а не подставлять под беду ради минутной дури. У тебя оружие в руках, ты людей защищать должен, а не плодить сирот по болотам, — я тяжело вздохнул, чувствуя одну лишь горькую усталость. — Слушай мой приказ. Выживи сначала. Выбей немца с нашей земли. Войну закончим — наденешь чистую рубаху, придешь к ней свататься, как положено, и женитесь по-человечески. Хоть десяток нарожаете, только бы счастья и здоровья вам. А пока — чтобы я больше этих глупостей не видел. Увижу — лично ноги переломаю. Уяснил?

— Уяснил, Степан, — твердо кивнул Мартын. Глаза у него блестели, но смотрел он теперь прямо, не прячась. В этом взгляде больше не было мальчишеской бравады, только тяжелое понимание.

— Иди спать, герой-любовник. Завтра на гати две нормы отработаешь, чтоб дурь из головы выветрилась.

Мартын развернулся через левое плечо и, стараясь не шуметь сапогами, растворился в темноте.

Правду говорят: маленькие детки — маленькие бедки, а за большими теперь нужен глаз да глаз. Эти подростки, лишенные нормальной юности и почти не видевшие любви, отчаянно тянулись друг к другу в поисках тепла. Да и природа диктовала свои законы — возраст такой, когда молодая кровь кипит, наглухо перекрывая и здравый смысл, и страх смерти. Жизнь, даже перемазанная кровью и грязью, всё равно брала свое, пробиваясь упрямым ростком сквозь смерть. И вновь подумалось, что только ради того, чтобы эти девчонки и пацаны когда-нибудь смогли жениться, рожать детишек и жить по-человечески, нам нужно было выстоять.

Да, прямо сейчас до Ставки мне не дотянуться. Но я уже знаю точно: историю можно менять. Мне уже доводилось влиять на дела фронта, а значит, я могу и должен делать это снова. Моя задача — использовать свои знания, чтобы переломить ход истории и ускорить победу. И каждая сохраненная жизнь вот этих пацанов вроде Мартына — это еще один шаг к ней. Я должен ломать зубья маховику этой бойни при каждом удобном случае. Выбить как можно больше врагов здесь и сейчас. Уничтожить этот отряд егерей, чтобы