Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания - ДВК

Рана на боку затягивалась зудящей, розовой кожей за считанные дни. Сломанный в схватке с «Клинком» палец (я даже не заметил, когда) сросся за ночь. Тело чинилось само, будто у него была своя, нечеловеческая воля к жизни.

Но внутри было иначе. Пустота после того, как «Информатор» высосал всё до дна, заполнялась мучительно медленно. Ци возвращалась каплями, и Малый Круг, как только её хватало, тут же подхватывал и начинал крутить — медленно, лениво, но безостановочно. Это напоминало работу двигателя на холостых. Он не давал силы, но он поддерживал. Не давал окончательно опустошиться.

Я лежал на мешках, слушал этот тихий гул внутри и смотрел в потолок. Перед глазами стояло лицо — вернее, отсутствие лица — того серого существа. Перерождённый. Шестнадцатый уровень. Следующая ступень. Мы были для него… чем? Насекомыми? Интересными образцами? Пищей? Его безразличие било больнее, чем любая ярость. Мы даже не были достойны того, чтобы нас убить. Мы были фоном.

А Мишка… Мишка сломался. Или собрался. Я не мог понять.

Он вернулся в тот вечер молчаливым. Уложил меня, сам сел у входа с ножом на коленях и не спал всю ночь, смотря в темноту. Утром, не сказав ни слова, взял рюкзак и ушёл.

Вернулся через шесть часов. Весь в чужой, тёмной крови, с новыми царапинами на руках. В глазах — не отчаяние, а какая-то ледяная, сфокусированная ярость. Он бросил у двери два небольших, склизких камня энергии — добычу с убитых Чужих. Уровня 3–4, не больше.

— На, — хрипло сказал он. — Для твоей ци. Мне не надо.

Он даже не спросил, как я. Прошёл в дальний угол, сел спиной к стене, закрыл глаза. От него потянулась волна того самого, леденящего концентрата — он практиковал «холодное дыхание». Но теперь в нём была не медитативная сосредоточенность, а что-то другое. Напряжение. Будто он не накапливал холод, а выжимал его из себя силой.

С этого всё и началось.

Его вылазки стали ежедневными. Иногда — по два раза в день. Он уходил на рассвете, возвращался затемно. Иногда — окровавленный, с новыми синяками, но всегда — с кристаллами. Их он молча складывал в груду в углу, рядом с моим местом. «Корм для Бога Крови», — бросил он как-то сквозь зубы. Сам же он их не трогал. Его пищей была не энергия камней. Его пищей была смерть.

Он меньше спал. Почти не разговаривал. Если говорил, то коротко, отрывисто, по делу. Его шутки, его едкое остроумие — всё куда-то испарилось. Взгляд стал остекленевшим, зафиксированным на какой-то внутренней точке. Он мог сидеть и смотреть в стену часами, а пальцы его при этом медленно сжимались и разжимались, и вокруг них клубился тот самый, густой, почти чёрный туман.

— Миш, — попробовал я как-то вечером, когда он возвращался с особенно глубоким порезом на плече. — Давай передохнём. День. Два. Ты себя на износ…

Он повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке светились тусклым, синеватым отблеском — отражением его внутренней маны.

— Передохнём? — его голос был плоским, без интонации. — А они передохнут? — Он кивком показал куда-то за стены, в сторону города. — Касьян передохнёт? Тот… серый урод? Он передышку даст? Нет. Они станут сильнее. Пока мы тут «передыхаем». Я не могу.

— Но ты… ты же не спишь почти. Жрёшь что попало. Ты сгоришь.

Он коротко, беззвучно усмехнулся. Звук был похож на скрип ржавой двери.

— Я уже горю, Колян. Только огонь — холодный. И он мне нравится. — Он повернулся, чтобы обработать рану. Спина у него была в синяках и ссадинах, будто его швыряли о стены. Он не жаловался. Никогда.

Я смотрел, как он льёт на порез перекись, не моргнув, и понимал — он мстит. Не Касьяну. Не серому существу. Он мстит миру. Миру, который поставил его на колени. Миру, в котором мы оказались букашками. И эта месть выражалась в одном — становиться сильнее. Любой ценой.

Он стал чаще применять «Нить Падших». Раньше он делал это с отвращением, как что-то грязное. Теперь — с холодным, методичным любопытством. Он мог склониться над телом убитого им же Чужого, положить ладони на его ещё тёплый хитин, и потянуть… И не просто тянуть, а высасывать. Чёрные, вязкие нити впивались в плоть, вытягивая не просто эссенцию распада, а что-то ещё — последние всполохи чужой, дикой жизни, остатки боли и ярости. И он втягивал это в себя, и его тёмная аура с каждым разом становилась плотнее, гуще, голоднее.

Однажды, вернувшись, он сел напротив меня. Его лицо было серым, землистым, под глазами — фиолетовые провалы.

— Я чувствую их, — сказал он тихо, глядя куда-то сквозь меня. — Мёртвых. Не только тех, кого убил. Вообще. Всю промзону. Они… шепчут. Не словами. Ощущениями. Холод. Тишина. Пустота. — Он посмотрел на свои руки. — Это… не так уж и плохо. В этом есть… покой.

В его голосе не было ужаса. Было принятие. И от этого мне стало по-настоящему страшно. Не за него. За нас. Он уходил. Не физически. Он уходил туда, в тот мир тишины и холода, который чувствовал. И, похоже, ему там начинало нравиться.

А я? Я был в этом уверен меньше.

Пока Мишка сходил с ума от действия, я сходил с ума от бездействия. Я лежал и думал. Мысли кружились, как стервятники над падалью.

Бог Крови. Система сказала — это мой путь. Через плоть. Через жизненную силу. Через… поглощение. Рядом с узлом Ци тихо пульсировало то самое семя — «Вампир». Заблокированное. Спящее. Но оно было. Подарок от существа на троне пустоты. За то, что я его «заинтересовал».

Я ловил себя на том, что смотрю на Мишку не как на друга. А как на… источник. Его мана смерти была мне чужда, да. Но сама его жизнь, его горячая, бьющаяся через край ярость и боль — разве это не была та самая «жизненная сила»? Разве моя Ци, согласно пути Бога Крови, не должна была тянуться к этому?

Я отгонял эти мысли с отвращением. Но они возвращались. Тише. Коварнее.

Перерождённый. Он забрал «Клинка». Зачем? Для еды? Для изучения? Чтобы забрать энергию? Если это следующий этап… значит, он как-то эволюционировал, перешагнул порог. Возможно, поглотил достаточно силы. Может, в этом и был ключ? Не просто убивать, а поглощать? Как Мишка с его «Нитью», только… на другом уровне?

Я начал экспериментировать с кристаллами, что приносил Мишка. Раньше я просто держал их в руке, пытаясь ощутить отдачу — слабую, почти незаметную. Теперь,