Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания - ДВК

с работающим Малым Кругом, я попробовал иначе. Я клал камень на грудь, над узлом Ци, и мысленно направлял тот самый, медленный поток энергии не внутрь камня, а навстречу ему. Как крюк. Как щупальце.

И однажды — получилось.

Энергия из камня, тупая, тяжёлая, грязная, дрогнула и потекла ко мне. Малый Круг, словно мясорубка, подхватил её и провернул. Чужеродная энергия сопротивлялась, брыкалась, но круг, упрямый и безоразличный, ломал её, перемалывал, встраивал крошечные осколки в мою собственную Ци. Это было похоже на поедание стекла. Больно, противно, но… давало результат. Моя пустота заполнялась чуть быстрее. Ступень, замершая на 78 %, дрогнула. 78.1 %. Ничтожная величина. Но рост. Мой рост. Не от убийства. От… поглощения.

Я не сказал об этом Мишке. Что-то удерживало. Стыд? Страх? Или понимание, что, рассказав, я сделаю этот процесс реальным. Окончательным. А я ещё не был готов признать, во что превращаюсь сам.

Мы жили в одном помещении, но в разных мирах. Он — в своём бешеном марафоне смерти, я — в своей тихой, методичной работе над внутренней аномалией. Мы почти не общались. Иногда он спрашивал:

— Как ци? Растёт?

— Медленно, — отвечал я.

— А у меня… холод накапливается. Внизу живота. Тяжёлый шар. Иногда думаю — а что, если его… выпустить? Не «Копьём». А так. Просто волной. Чтобы всё вокруг… затихло.

Он говорил это задумчиво, без эмоций. Как учёный, размышляющий над интересным экспериментом. Я видел, как его пальцы нервно перебирают подол куртки. Он уже не просто тренировал навык. Он играл с ним. И эта игра была всё опаснее.

Прошла неделя. Я уже мог ходить, почти без боли. Моя Ци восстановилась процентов на семьдесят. Малый Круг работал ровно, как часы. Я чувствовал себя… крепче. Прочнее. Но и чужим в собственном теле. Оно быстрее реагировало, лучше слышало, видело в темноте. Порог боли изменился — рана, которая должна была сводить с ума, теперь была лишь назойливым фоном.

Мишка, напротив, выглядел измотанным до предела. Но его глаза… глаза горели. Тусклым, холодным, но неугасимым огнём. Его ступень, как он однажды пробормотал, подбиралась к 40 %. Он убивал для этого. Каждый день.

Как-то вечером он не вернулся к обычному времени.

Я сидел у входа, слушая тревожную тишину, и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на беспокойство. Не за него. За себя. Если он не вернётся, я останусь один. С своей ци, с своим пожирающим кругом, с семенем вампира в груди. Я не боялся одиночества. Я боялся того, что могу сделать в одиночестве. Какие мысли придут, когда не будет рядом его — пусть и безумного, но всё же человеческого — присутствия.

Он пришёл под утро. Бледный как смерть, вся одежда в грязи и запёкшейся крови. В руках он волок тушу Чужого — не мелкого, а что-то среднего, уровня 5. Он втащил её в склад и бросил на пол с глухим стуком.

— Вот, — прохрипел он. — Свеженький. Будет… для практики.

Он не сел. Он стоял, опираясь о стеллаж, и тяжело, со свистом дышал. Его взгляд упал на груду кристаллов в углу. Она сильно уменьшилась — я использовал почти всё.

— Съел? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— И что? Помогло?

— Немного.

Он кивнул, будто что-то подтвердил для себя.

— Значит… нужно больше. Нужно… сильнее. — Он посмотрел на тушу Чужого, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то знакомое — тень старой, едкой ухмылки. Но искажённая, кривая. — Может, тебе… и это попробовать? Не камень. Плоть. Кровь. Раз уж ты… Бог Крови.

Он сказал это не как издёвку. Он сказал это всерьёз. Как предложение. Как логичный следующий шаг.

Я посмотрел на тушу. На тёмную, уже липкую кровь, сочившуюся на бетон. И почувствовал… ничего. Ни отвращения. Ни голода. Пустоту. Но в глубине, под пустотой, шевельнулся холодный, расчётливый интерес. А что, если?..

Я резко поднял голову, встретился с его взглядом.

— Ты совсем еб*нулся, Миш? — мои слова прозвучали хрипло, но без настоящей ярости. Просто как констатация.

Он пожал плечами. Плечи его дёргались — от усталости или от нервного тика.

— Возможно. А ты? — Он ткнул пальцем в мою грудь, туда, где был узел. — Ты сидишь тут, тихо становишься сильнее, жрёшь эти камни. Ты думаешь, это нормально? Мы оба… мы оба уже не там, Колян. Я это вижу. Я в зеркало иногда смотрю — и не узнаю. А ты на себя смотришь? Ты уверен, что ты ещё… ты?

Его слова попали в самую точку. В ту самую, гноящуюся рану сомнения, которую я пытался игнорировать.

Мы стояли друг напротив друга в полумраке склада. Два человека, которые неделю назад вместе боялись и надеялись. Теперь между нами была пропасть. Он уходил в холодную тишину смерти. Я — в тихое, ненасытное поглощение. Мы сходили с ума. Каждый по-своему. И самое страшное было то, что в этом безумии была своя, чудовищная логика. Логика мира, где выживает сильнейший. А сильнейшим становился тот, кто был готов отбросить всё, что делало его человеком.

Первым отвел взгляд я.

— Ложись, — сказал я. — Выспись. Хотя бы сегодня.

Он молча кивнул, повалился на свои мешки и через минуту уже храпел тяжёлым, прерывистым храпом. Я остался сидеть, глядя на тушу Чужого. На кровь.

И на пустоту внутри, которая с каждым днём становилась всё голоднее…

Это был один из тех дней, когда тишина в промзоне казалась особо густой, вязкой, как сироп. Я сидел в углу, пытаясь настроить Малый Круг на более эффективное «перемалывание» очередного кристалла. Энергия была грязной, с привкусом чего-то кислого и металлического, но круг неумолимо тянул её в себя, очищая до тусклого золотистого свечения. Ступень замерла на 82 %. Рост шёл, но мучительно медленно — капля за каплей.

Мишка тренировался снаружи, в огороженном высокими стенами заднем дворике нашего склада. Он нашёл там «тренажёр» — живого Чужого. Не сильного, как «Клинок», а что-то среднее, похожее на мутировавшую гиену с излишней пастью и когтями. Уровень 6, средний этап Пиковой. Мишка не убил его сразу. Он поймал, притащил и привязал толстой цепью к ржавой балке.

Сначала я не понимал, зачем. Потом увидел.

Мишка не дрался с ним. Он работал над ним.

Он стоял в пяти метрах, а Чужой, бешеный от страха и ярости, рвался с цепи, лязгал зубами, брызгал слюной. И Мишка… направлял на него свою волю. Свою холодную ману.

— Чувствуешь? — доносился его голос, тихий, почти ласковый, и от этого становилось жутко. — Холодок? Это я. Лезу внутрь. В твою злобу. В