Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания - ДВК

него метались три фигуры. Это были те же самые охранники, что были здесь минуту назад. Но теперь они двигались рывками, нечеловечески быстро, их лица были застывшими масками ужаса, а из глаз, ртов, ран сочился чёрный, вязкий туман — мана смерти, вплетённая в их тела, как нити марионеток. Они били, рвали, грызли своих же бывших товарищей, набрасывавшихся на Мишку. Их удары были сильны и точны. Он усиливал их своей энергией, делал орудиями.

А сам Мишка время от времени выбрасывал вперёд руку, и из его ладони вылетало «Копьё» — сгусток сконцентрированной тьмы. Попадая в человека, будь то обычный выживший или «идущий» начального этапа, оно высасывало жизнь, оставляя после себя лишь быстро синеющий, обмороженный труп.

— МИШ! — заорал я, врезаясь на площадку.

Он даже не обернулся. Один из его «танцоров», бывший крепкий мужик с топором, развернулся и с дикой скоростью замахнулся на меня. Я не стал применять Рывок. Я просто встретил топор лезвием своего ножа, обёрнутого Ци. Металл лязгнул, и топор, вместе с половиной руки марионетки, отлетел в сторону. Сама марионетка даже не вздрогнула, продолжив атаковать другой рукой.

— ОСТАНОВИСЬ! ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ? — я рявкнул, отбивая удар, и попытался прорваться к Мишке.

Впервые он посмотрел на меня. Его чёрные глаза встретились с моими. В них не было ни узнавания, ни радости. Только плоское, леденящее безразличие.

— Мешаешь, — произнёс он голосом, в котором не было ничего человеческого. — Убирайся. Это моя охота.

И он снова выстрелил «Копьём». На этот раз в группу из трёх человек, пытавшихся забросать его копьями с дальнего конца стены. Чёрный луч пронзил одного насквозь и вонзился во второго. Оба рухнули. Третий, обливаясь мочой от ужаса, бросился бежать. Один из марионеток Мишки рванулся за ним, повалил и начал методично долбить головой об металл.

Волны опыта начали накатывать. Система считала нас с Мишей группой. От каждого убитого, кем бы он ни был — человеком или Чужим, — в меня вливались порции чужеродной энергии. Но теперь это было иначе. Это было горячее. Горячее и тяжёлое. Каждая волна приносила с собой не просто силу, а эхо — обрывки последних мыслей, вспышку боли, животный ужас. Они входили в меня и горели, смешиваясь с моей Ци, разъедая её чистоту, окрашивая в грязные, багровые тона.

Меня начало тошнить. Я убивал и раньше. Но то была самооборона. Отчаяние. Сейчас… сейчас это было соучастие в бойне. В резне, которую учинял мой друг.

Но остановить это и остановится самому я не мог. Потому что они уже не пытались взять Мишку. Они пытались убить нас. И мы были сильнее.

Я перестал орать. Перестал пытаться достучаться. Включился режим. Тот самый, холодный и безэмоциональный, что спасал меня в бою с «Клинком».

Мой «Рывок» теперь работал иначе. С Ци на среднем этапе, с раскрученным Кругом, он был не просто вспышкой скорости. Он был импульсом разрушения. Я не уворачивался. Я врезался.

Вот бежит на меня парень с уровнем 4, прана бойца клубится вокруг его кулаков. Он бьёт. В моём замедленном мире его удар плывёт, как в сиропе. Я не ухожу. Я подставляю плечо, обёрнутое сгустком Ци. Его кулац встречается с моим плечом. Раздаётся хруст — его костей. Он кричит. Мой нож уже входит ему под ребро, выискивая сердце. Волна опыта — горячая, липкая. Следующий.

Двое, с копьями, пытаются зажать меня. Они работают в паре, чётко. Начальный этап, но с навыками. Я применяю «Рывок» на полсекунды. Для них я исчезаю и появляюсь между ними. Локти в стороны, с усиленной Ци. Слышу хруст рёбер. Два удара ножом — в шею, в почку. Быстро. Эффективно. Две волны. Горячее. Тяжелее.

Я заметил разницу. Те, кто шёл по Пути с праной или обычной маной, даже на среднем этапе… их энергия была слабее. Грубее. Моя Ци, прошедшая через тигель Малого Круга, была плотнее, острее, алчнее. Она не просто усиливала удар. Она пробивала, разрывала их защиту, как бумагу. Мои движения были быстрее, реакция — мгновеннее. Я был не просто сильнее. Я был качественно иным.

А Мишка… Мишка был стихией.

Он больше не стоял на месте. Он двигался, плавно и неспешно, как будто гулял по парку. Его марионетки (теперь уже пять, нет, шесть) образовали вокруг него живой, смертоносный круг. Они не уставали. Не чувствовали боли. Они только убивали. А он методично, как автомат, швырял «Копья» в каждого, кто пытался организовать оборону, в каждого, кто излучал хоть какую-то угрозу.

Его холодная мана была ещё более чуждой, чем моя Ци. Она не била — она гасила. Человек, в которого попадало «Копьё», просто… замирал. Жизнь уходила из него не с криком, а с тихим, леденящим вздохом. А его тело, если было хоть сколько-нибудь целым, через минуту поднималось, обвитое чёрным туманом, и присоединялось к танцу смерти.

Мы прошлись по стене, как два жнеца. Оставляя за собой полосу обмороженных и изуродованных тел, луж крови, которая тут же начинала застывать на холоде от Мишкиной ауры. Крики, сперва яростные, сменились воплями ужаса, а потом и они затихли — бежать было некуда, отступать некуда. Мы зачистили весь периметр.

Стоя на башне у ворот, я посмотрел вниз, во внутренний двор «Рассвета». Там метались люди, строили баррикады, пытались что-то организовать. Но в их движениях уже не было уверенности. Был животный, панический страх.

Я повернулся к Мишке. Он стоял рядом, его бледное лицо было забрызгано чужой кровью, которая тут же застывала тёмными корками. Его чёрные глаза смотрели вниз, и в них горела не ярость, а… удовлетворение. Голод, который начал утоляться.

— Миш, — мой голос прозвучал хрипло, сорванно. — Довольно. Мы… мы убили десятки. Мы доказали. Пошли. Пока не пришли сильные.

Он медленно перевёл взгляд на меня. На этот раз в его глазах что-то дрогнуло. Не осознание. Раздражение.

— Довольно? — он повторил, и в его голосе зазвучала знакомая, но искажённая ехидная нотка. — Мы только вошли, Колян. Мы только размялись. А паук ещё в своей норке сидит. И его главные пауки. Мы должны дойти. До конца.

— Это самоубийство! — я схватил его за плечо. Рука встретила холод, будто я дотронулся до мраморной статуи. — Ты не слышишь? Ты не чувствуешь, что с тобой творится? Ты не ты!

Он резко дернул плечом, сбрасывая мою руку. Сила в его движении была неестественной.

— Я — это я, — прошипел он. — Я тот, кого они боялись сделать. Я — Гиена. Я пришёл за своей долей. И за твоей тоже. Они хотели