Отморозок 9 - Андрей Владимирович Поповский

Его тело было горячим, напряженным. Я мягко, но настойчиво продавливал это напряжение, потоком ци. Поток пошел в сторону плеча — туда, где была рана, где его воспаленная плоть пульсировала тупой тяжелой болью.

Педро шумно втянул воздух.

— Я чувствую… — потрясенно прошептал он.

— Молчи. — шиплю ему сквозь зубы.

Он замолчал. Прошло, наверное, минуты три. Или пять. В такие моменты время всегда течет иначе. Я продолжал гнать поток сквозь руки ему в плечо.

— ¡Puta madre!.. — очень тихо прошептал Педро. — У меня будто… будто огонь идет по руке… и в плече… как будто там что-то шевелится…

Я не ответил. Продолжал держать поток, чувствуя, что его тело само начинает принимать мою «ци» и подстраиваться под нее. Прогоняя голубой поток по раненой руке, я вымывал черноту из его плеча. Потом наступила очередь золотистого потока… Время потеряло значение. Только дыхание, поток «ци», вливающийся в медленно пульсирующий золотой кокон, обернувшийся вокруг уменьшающейся черноты на месте раны.

Наконец, я убрал руки и открыл глаза. Педро смотрел на меня так, будто видел впервые. Во взгляде его теперь было все сразу: благодарность, страх, почти детская вера и то самое суеверное восхищение, которое бывает у людей, когда они сталкиваются с тем, чего не могут объяснить.

— Ты… — выдохнул он. — Eres brujo de verdad… (Ты и правда колдун…)

— Я просто умею кое-что, чего не умеешь ты. — спокойно отвечаю ему.

Он покачал головой, не сводя с меня глаз.

— Нет, gringo… — прошептал он. — Нет. Это не «кое-что». Я же сам чувствовал. Как будто через меня что-то прошло… Это как река, или как огонь…

Он сглотнул и вдруг очень серьезно добавил:

— Я пойду за тобой. Куда скажешь. Хоть в парк. Хоть в Синалоа. Потому что, теперь я точно знаю — ты не такой, как все.

Я усмехнулся.

— Очень на это надеюсь. А теперь просто поспи.

* * *

Педро, измученный болью от раны, перевязкой и моим лечением, быстро провалился в тяжелый сон. Лицо у него все еще оставалось страшным, распухшим и побитым, но дыхание уже выровнялось, а лоб не был таким горячим, как еще час назад.

Я посидел рядом еще пару минут, слушая, как он дышит. Потом встал, подошел к окну и осторожно отодвинул край выцветшей занавески.

Во дворе никого. За покосившимся сараем качалась сухая трава. Дальше тянулся пустырь, за ним — мрачные коробки складов и мастерских, большинство из которых к вечеру наглухо запирались и словно вымирали.

Теперь слишком много завязано на времени. Аугусто мертв. Игнасио уже знает про сумку. Думаю, что ФБР и ЦРУ не оставили моих поисков и на меня, как минимум разосланы ориентировки и стоят сторожки. Итальянцы от Дино Марчелло тоже не отстанут. Слишком сильно я их пощипал мимоходом. Значит, пока Педро лежит и восстанавливается, нужно сделать то, на что потом может не хватить времени.

Я еще раз посмотрел на спящего мексиканца, потом тихо вышел в соседнюю комнату. На столе, среди пустых бутылок, бинтов, и остатков еды, лежал мой бумажник, с правами на имя Хесуса Рамиреса, ключи от машины и маленький курносый револьвер Colt Detective Special. Все это быстро перекочевало по моим карманам.

Перед уходом я зашел к Педро снова. Тот открыл глаза почти сразу — видно, спал вполглаза, по-волчьи, как все, кто слишком долго живет жизнью полной опасности.

— ¿Te vas? (Уходишь?) — выдохнул он хрипло.

— Да.

Он попытался повернуться, но поморщился и замер.

— ¿A dónde? (Куда?)

— Нужно кое-что подготовить для нашего мероприятия. Нам нужны деньги, оружие, снаряжение. Пока поеду за деньгами. — отвечаю ему вполголоса. — Полежи. Пеппе и Чало скоро вернутся. Если спросят — скажешь, что я уехал по делу и скоро вернусь. Но без подробностей.

Педро пристально посмотрел на меня еще немного мутным, но уже более осмысленным взглядом.

— ¿De verdad vas a volver? (Ты правда вернешься?)

— Правда.

Он несколько секунд помолчал, потом слабо кивнул.

— Bueno… (Хорошо…) — выдохнул он. — Если деньги будут, то с оружием проблем не возникнет. У меня есть выходы на нужных людей.

— Это хорошие новости. — Киваю и чуть наклоняюсь к нему. — Пока меня нет, никому не рассказывай лишнего. Для Пеппе и Чало пока есть только одна задача — помочь нам дожать историю с товаром картеля. Все остальное потом, если сумки стоваром не окажется в парке.

Педро опять кивнул.

— Entiendo. Ni una palabra. (Понимаю. Ни слова.)

— Хорошо. Тогда спи.

Он еще что-то хотел сказать, но я уже вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Из дома я уходил как Хесус Рамирес — смуглый, усатый, малоприметный мексиканец лет тридцати с небольшим. Та же неприметная куртка, та же походка, та же слегка сутулая спина человека, который с детства привык прятать глаза и не лезть в чужие дела.

Машину я не гнал. Выехал спокойно, сделал пару поворотов по району, потом ушел в сторону жилых кварталов, где днем и ближе к вечеру улицы были забиты машинами, детьми, собаками и развозчиками еды. Там же впервые проверился. Один круг, второй, магазин, короткая остановка у автомата с газетами, снова движение, потом еще один крюк через параллельную улицу. Ничего. Ни повторяющихся машин, ни чужого внимания. Но этого было мало.

Я увел машину дальше, в сторону старого мотеля, где меня несколько дней назад гримировал Элвис. Хозяйка, жующая резинку толстуха с крашеными волосами, на меня даже не посмотрела. Ей было все равно, кто ты и сколько раз в неделю меняешь женщин, машины или имена — пока платишь наличными и не тащишь за собой полицию.

Комната мне досталась та же: узкая кровать, шумный кондиционер, мутное зеркало и лампа, под которой любой человек выглядел как покойник, забытый в морге. Именно это мне и было нужно.

Заперев дверь, я подошел к умывальнику и несколько секунд просто смотрел на свое отражение. Чужое лицо за последние дни стало почти привычным. Усики. Горбинка. чуть иные скулы. Подтянутые уголки глаз. Ни Сергей Королев, ни Юра Костылев. Просто Хесус — один из тысяч обитающих в этом городе.

— Ну что, amigo, — пробормотал я себе под нос. — Пожил немного и хватит.

Смывать грим пришлось долго и осторожно. Кожа под ним взмокла, устала и местами уже ощутимо горела. Когда сошли последние остатки темного тона, клея и краски, я увидел в зеркале свое настоящее лицо — осунувшееся, с красными прожилками в глазах. Словно за эти несколько дней я не просто носил