Дни Киберабада - Йен Макдональд

– Он дипломат, – отвечает Эша. Нита и Прийя смотрят по телевизору только «Город и деревню» да несколько ток-шоу, но даже они наверняка слышали о Эй Джее Рао. Поэтому придется скрывать правду. – Дипломат Бхарата.

Рты округляются в протяжном «о-о-ох», потом растягиваются в «а-а-ах», когда они переглядываются.

– Ты должна должна должна привести его, – говорит Нита.

– На наш дурбар, – подхватывает Прийя.

– Да, на наш дурбар, – соглашается Нита.

На протяжении последних двух месяцев они едва ли могли говорить о чем-то еще: все беседы, сплетни и планы сводились к одному – великолепному торжеству в честь их свадеб, где они вдоволь похвастаются перед незамужними подругами и заставят всех холостяков умирать от ревности. Эша притворилась, что слегка перекосившая ее лицо гримаса вызвана горечью целебного чая.

– Он страшно занятой. – Она не сказала «занятой человек». Эша не могла понять, отчего играет в эти глупые девичьи игры с недомолвками и секретами. В Красном Форте бесплотный сарисин сказал, что восхищается ею. Они даже не встречались. Потому что встречаться не с кем. Все происшедшее имело место лишь в ее голове. – Я даже не знаю, как связаться с ним. У них не принято раздавать номера теле- фонов.

– Он придет, и точка, – заключили Нита и Прийя.

* * *

Она едва различает музыку, заглушаемую скрежетом старого кондиционера, но пот все равно ручейками стекает на пояс леггинсов «Адидас», собирается в ложбинке на спине и стекает между крутыми ягодицами. Она вновь пытается повторить движение, отрабатывая формы гхараны[143], но даже бубенцы на щиколотках звучат словно свинцовые. Вчерашним вечером она прикоснулась к небесам. Сегодня утром – словно мертва. Никак не может сконцентрироваться, и этот маленький лавда[144] Пранх видит, со свистом рассекает воздух своей бамбуковой палкой и вместе с проклятиями брызжет комками изжеванного бетеля.

– Эй! Поменьше смотри на наладонник и побольше думай о мудрах! Нужны хорошие мудры! Ты мне просто яйца выкручиваешь – выкручивала бы, если б они у меня до сих пор оставались.

Смущенная тем, что Пранх заметил ее состояние – позвони, ну набери же меня, позвони, набери меня, позвони, забери меня отсюда, – Эша огрызается:

– Будто у тебя вообще когда-то было что выкручивать.

Пранх бьет ее палкой по ногам, голень обжигает боль.

– Чтоб тебя, хиджра! – Эша подхватывает лежащий на сумке с полотенцами завиток, крепит к уху и распускает длинные прямые волосы. Незачем переодеваться, она все равно вмиг вспотеет на такой жаре. – Я ухожу.

Пранх ее не окрикает. Слишком горд. «Маленький чокнутый извращенец, – думает Эша. – И почему это ньют – „эно“, а сарисин – „он“?» В преданиях Старого Дели джинн – всегда он.

– Мэмсахиб Ратхор?

Шофер припаркованного автомобиля одет в костюм и ботинки. Только темные очки выдают то, что он вообще замечает палящее солнце. Она даже в топике и трико плавится.

– В машине кондиционер, мэмсахиб.

Белая кожа салона настолько прохладна, что Эша даже вздрагивает.

– Вас прислали явно не копы Кришны.

– Нет, мэмсахиб.

Автомобиль вливается в поток машин. Как только защелкиваются замки безопасности, Эшу осеняет: «О, Господь Кришна, меня, видимо, похищают».

– Кто вас послал?

От водителя ее отделяет стекло, слишком толстое для ее кулачков. Даже если бы двери не были блокированы замком, выскочить из машины на такой скорости и при таком трафике было бы слишком даже для ловкой танцовщицы с отличной координацией. Прожив всю свою жизнь в Дели, и в басти[145], и в бунгало, сейчас она не узнает ни улиц, ни предместий, ни промышленной зоны.

– Куда ты меня везешь?

– Мэмсахиб, мне нельзя говорить, куда мы едем, чтобы не испортить сюрприз. Но мне дозволено сказать, что вы – гостья Эй Джея Рао.

Когда Эша допивает бутылку «Кинли» из бара, наушник воспроизводит ее имя.

– Привет!

Поудобнее откинуться, утонуть в прохладной белой отличной коже сиденья, почувствовать себя кинозвездой. Она звезда. Звезда, у которой в машине есть чудный бар.

На сей раз только звук.

– Надеюсь, машина терпимая? – Все тот же приятный учтивый голос. Невозможно представить себе оппонента, который сможет на переговорах устоять перед таким голосом.

– Превосходная. Просто роскошная. Все отлично.

Теперь она проезжает мимо басти еще более жалких, чем те, в которых сама выросла. Они явно недавно тут появились. Хотя смотрятся похуже старых. Мимо проносятся мальчишки на самопальной чхакде[146], собранной из подобранных на свалке деталей от трактора. Кремовый «лексус» осторожно объезжает истощенный скот, у которого сквозь кожу, словно некая инженерная конструкция, видны все кости наперечет. Повсюду засуха укрыла растрескавшийся асфальт густым слоем пыли. В этом городе все на тебя глазеют.

– Разве ты не на конференции?

В наушнике – смех.

– О, я всецело погружен в работу, добываю воду для Бхарата, поверьте мне. Кто, как не я, является самым усердным государственным служащим?

– Вы хотите сказать, что одновременно находитесь и там, и здесь?

– Для нас не составляет труда быть в нескольких местах одновременно. У меня есть множество копий и подпрограмм.

– И которая из них истинный вы?

– Все. На самом деле ни одной из моих аватар в Дели нет, я распределен по серии дхарма-процессоров в Варанаси и Патне, – вздыхает он, и вздох звучит близко, утомленно и сердечно, словно шепот на ухо. – Вам сложно осмыслить распределенное сознание; точно так же мне трудно понять дискретное мобильное сознание. Я могу лишь копировать себя по так называемому вами киберпространству, являющемуся физической реальностью моей вселенной, вы же перемещаетесь через трехмерное пространство-время.

– Тогда какой же из вас любит меня? – Вопрос вырвался сам собой, сумасбродный и необдуманный. – Я хочу сказать, как танцовщицу, это я имела в виду. – Она беспокоится, тараторит. – Какой-то из вас особенно почитает катхак? – Вежливые вежливые слова, которые можно было бы сказать промышленнику или подающему надежды адвокату на одном из отвратительных званых вечеров Ниты и Прийи. «Не напирай, напористые женщины никому не нравятся. Мы живем в мире мужчин». Но в голосе Эй Джея Рао она слышит радость:

– Все и каждая отдельная часть меня, Эша.

Ее имя. Он назвал ее по имени.

Она едет по гадкой улице, битком набитой бродячими собаками и мужчинами, праздно развалившимися на чарпоях[147], раздирающими на себе струпья чесотки. Но шофер настаивает: «Да, нам сюда, мэмсахиб». Теперь за окном свалка с шаткими минаретами из старых покрышек. Воняет подгоревшим гхи и мочой. Дети окружили «лексус», но на машину распространяется уровень