Дни Киберабада - Йен Макдональд

– Мэмсахиб, – приглашает ее войти.

Через врата она проходит в сад, вернее в то, что от него осталось. На устах замирает готовый сорваться возглас изумления. Каналы чарбага[148] пересохли, в их растрескавшемся русле валяются оставшиеся от пикников пластиковые бутылки. Кусты чрезмерно разрослись, сорняки забили бордюрные растения. Трава побурела от засухи, нижние ветви деревьев обломаны на дрова. Направляясь к павильону с провалившейся крышей в центре сада, где сходятся все дорожки и каналы, она замечает, что под тонкими подошвами ее босоножек совсем не осталось гравия: его унесло во время прошлых муссонов. Газоны покрыты сухими листьями и упавшими сучьями. Фонтаны высохли и забиты нечистотами. Но все же семьи приходят сюда на прогулку, катят перед собой коляски, дети играют в мяч. Престарелые мусульмане читают газеты и играют в шахматы.

– Сады Шалимар[149]. – В основании черепа раздается голос Эй Джея Рао. – Рай упрятанного за стенами сада.

Пока он говорит, сад меняется на глазах, стряхивая с себя упадок двадцать первого века: деревья покрываются листвой, клумбы благоухают дивными цветами, ряды терракотовых горшков с геранью выстраиваются по берегам каналов, наполненных светлой водой. Ярусная крыша павильона сверкает сусальным золотом, павлины раскрывают роскошные хвосты, повсюду сверкают и журчат струи фонтанов. Смеющиеся семьи превратились в могольских вельмож, а старики – в мали[150], садовников, подметающих посыпанные гравием дорожки.

Услышав отдаленный серебряный перезвон струн ситара, Эша даже захлопала в ладоши от радости.

– О… – выдыхает она, оцепенев от восторга. – О!

– Благодарю тебя за доставленное мне вчера удовольствие. Это одно из моих самых излюбленных мест в Индии, хоть оно почти позабыто. Возможно, именно потому, что позабыто. Здесь в тысяча шестьсот пятьдесят восьмом году Аурангзеб взошел на трон Могольской империи, теперь же сюда приходят люди для вечернего моциона. Прошлое – моя страсть, и попасть туда мне совсем просто, как и всем бесплотным. Мы можем жить во скольких угодно эпохах. Часто я мысленно прихожу сюда. Или же, вернее, стоит сказать: сад приходит ко мне.

Словно на ветру затрепетали бьющие из фонтана струи воды, хотя никакого ветра не было и не могло быть этим душным полднем, потом падающие потоки слились в фигуру мужчины, выходящего из воды. Человек воды, мерцающий и текучий, превратился в человека из плоти. Эй Джей Рао. «Нет, – думает она, – вовсе не из плоти. Джинн. Существо, угодившее между адом и раем. Выдумка и обманщик. Так обмани же меня!»

– Всё как говорили древние поэты урду, – произносит Эй Джей Рао. – Рай, без сомнения, обнесен стеной.

* * *

Уже хорошо за четыре часа ночи, но Эше не спится. Нагая, бесстыдная, она лежит на кровати, лишь за ухом притаился завиток наушника. Окно распахнуто настежь, пыхтит, периодически судорожно всхлипывая, допотопный кондиционер. Ужасная ночь. Город задыхается. Даже звуки вечернего движения кажутся вымученными. Лежащий напротив наладонник мигает голубым глазом и шепчет ее имя: «Эша».

Прижав рукой ухо с завитком, она вскакивает на колени, на обнаженной коже капельками блестит пот.

– Это я, – шепчет она.

Нита и Прийя в соседней комнате, за тоненькой стенкой.

– Знаю, сейчас очень поздно. Извини…

Она смотрит в противоположный конец комнаты, на наладонник.

– Ничего, я не спала. – Эта нотка в его голосе… – Что-то случилось?

– Наша миссия провалилась.

Все так же стоя на коленях, Эша замерла посреди старинной кровати. Пот ручейком струится вниз по ложбинке позвоночника.

– Конференция? Что? Что произошло? – шепчет она, а голос собеседника звучит у нее в голове:

– На одном пункте произошла осечка. Один малюсенький, незначительный пункт стал клином, разрушающим все до основания. Авадх выстроит плотину в Кунда Кхадар и оставит себе воды священного Ганга. Члены нашей делегации уже пакуют вещи. Утром отправимся в Варанаси.

Сердце Эши бешено бьется. Но она обзывает сама себя глупой романтичной девицей. Да он уже в Варанаси, ничуть не меньше, чем здесь или в Красном Форте, где помогает начальникам-людям.

– Мне жаль.

– Да, – говорит он. – Это именно то чувство. Переоценил ли я свои способности?

– Люди всегда будут разочаровывать вас.

Ироничный смех в ее голове.

– Весьма… бестелесное утверждение с вашей стороны, Эша. – Кажется, что ее имя канатом повисло в раскаленном воздухе. – Станцуете для меня?

– Что, здесь? Сейчас?

– Да. Мне необходимо что-то… телесное. Физическое. Мне нужно увидеть, как движется тело, как сознание танцует сквозь пространство-время так, как я не могу. Мне нужно увидеть нечто прекрасное.

Нужно. Что-то требуется существу, наделенному могуществом божества. Но Эша внезапно смутилась, прикрыла руками свою маленькую упругую грудь.

– Музыка… – с запинкой бормочет она. – Я не могу танцевать без музыки…

Тени в углу спальни сгустились в трио музыкантов, склонившихся над табла, саранги[151] и бансури[152]. Эша тихонько вскрикнула и застенчиво нырнула под покрывало. «Они тебя не видят; на самом деле они даже не существуют, ну разве только в твоем воображении. Впрочем, если бы они на самом деле были людьми из плоти и крови, они бы тоже едва ли тебя заметили: ведь они погружены в музыку». Жутко увлекающиеся эти музыканты.

– На эту ночь я встроил в себя копию суб-сарисинов, – говорит Эй Джей Рао. – Композиционную систему уровня 1,9. Визуальные средства поддерживаю я.

– Вы можете присоединять и отсоединять свои составляющие? – удивляется Эша.

Барабанщик начинает отбивать медленный ритм на дайяне[153]. Музыканты кивают друг другу. Сейчас начнут играть. Сложно убедить себя в том, что Нита и Прийя их не услышат; не услышит никто, кроме нее. И Эй Джей Рао. Музыкант опустил смычок на струны саранги, другой извлек из бансури вереницу звуков. Санджит[154], но какой-то необычный.

– У них получается!

– Композиционный сарисин. Узнаёте?

– «Кришна и гопи[155]».

Классическая тема катхака: обольщение пастушек Кришной с помощью бансури, самого чувственного инструмента. Она знает этот танец и чувствует, как все тело жаждет пуститься в пляс.

– Вы станцуете, леди?

И с исполненной силы грацией тигра она ступила с кровати на циновку и встала в фокусе наладонника. Прежде она была стеснительной, глупой и вела себя как девчонка. Но только не сейчас! Никогда раньше не было у нее такой публики. Великолепный джинн. В чистом жарком безмолвии она исполняет повороты, притопы и поклоны ста восьми пастушек, голые ноги едва касаются сплетенных трав циновки. Руки выполняют мудры, выражение лица следует за витками древнего сказания, изображая изумление, застенчивость, интерес и возбуждение. По голому телу струится пот, но Эша не замечает этого.