Дни Киберабада - Йен Макдональд

– Они были там?

– Как я уже сказал…

– Легкое наблюдение.

Пугающее, но волнительное чувство поселилось глубоко в муладхара-чакре[161], над йони[162] красная пульсация. Тот же прилив красного безумия, заставивший ее сболтнуть о предстоящем браке. Это чувство нарастает очень быстро, оно всеобъемлюще. И нет дороги назад.

– Ты не дала мне возможности ответить, – говорит сарисин Рао.

«Ты можешь читать мои мысли?» – посылает мысленный вопрос Эша.

– Нет, но некоторые операционные протоколы у меня общие с теми сарисинами, которые пишут сценарий к «Городу и деревне», – в некотором смысле они часть меня, только низшего порядка, – а они сделались весьма неплохими предсказателями поведения человека.

– Действительно, чем я отличаюсь от сериала?

Эша откидывается на кровати и смеется, смеется, смеется, ей уже дурно от смеха и хочется перестать, каждый новый всплеск хохота – удушье, ложь, плевок в ухищрения шпионов под медлительные повороты вентилятора на потолке, перемешивающего жару, включающие громадные тепловые излучения, которые изгоняются из колоссального теплового купола Дели, заговор джиннов.

– Эша, – зовет ее Эй Джей Рао, и он ближе, чем когда-либо. – Полежи спокойно.

Она мысленно задает вопрос: «Почему?» И слышит раздающийся в голове шепот: «Ш-ш-ш, не разговаривай». В то же мгновение чакра разогревается и взрывается, словно желток, посылая жар в йони.

– О, – восклицает Эша, – о! – Клитор поет. – О-о-о-о! Как?..

И опять раздается голос, заполняет всю голову, каждую клеточку тела – ш-ш-ш. Что-то нарастает в ней, нужно что-то сделать, ей хочется двигаться, потереться о согретую дневным зноем кровать, надо опустить руку и сильно, сильно, сильно…

– Нет, не прикасайся, – останавливает Эй Джей Рао, и вот она уже не может шелохнуться.

Ей нужно разрядиться она должна разрядиться череп не выдержит мускулы танцовщицы напряжены до предела больше она не вынесет, нет, нет, нет, да, да, да!.. Теперь она вскрикивает колотит кулачками по кровати но это только спазм ничто ей не подчиняется а потом накатывает взрыв и следом другой громадные медленные взрывы на небесах и Эша проклинает и благословляет каждого индийского бога. Теперь идет на убыль, но все еще толчок следует за толчком, один за другим. Слабеет… Слабеет.

– О-о-о. О. Что? Ого, как?

– Устройство, которое ты носишь за ухом, может добраться глубже, чем слова и видения, – говорит Эй Джей Рао. – Ну что, ты получила ответ?

– Что?

Кровать промокла от пота. Вся она липкая, надо пойти принять душ, переодеться, хотя бы шелохнуться, но ее все настигают отголоски того дивного чувства. Неимоверно прекрасные, прекрасные цвета.

– Вопрос, на который ты так и не дала мне возможности ответить. Да. Я женюсь на тебе.

* * *

– Глупая, ничтожная девчонка, да ты даже не знаешь, какой он касты.

Мата Мадхури курит по восемьдесят сигарет в день через пластиковую трубку, крючком проходящую в горло старухи сквозь аппарат искусственного дыхания. Зараз она выкуривает три штуки. «Проклятая машина отфильтровывает все самое приятное, – объясняет она. – Последнее оставшееся на мою долю удовольствие». Раньше она подкупала сиделок, но теперь они сами приносят старухе сигареты из страха перед ее характером, который становится все более и более мерзким по мере того, как тело постепенно сдается на милость машин.

Не дожидаясь ответа Эши, старуха резко разворачивает кресло жизнеобеспечения и выкатывает в сад:

– Не могу курить взаперти, нужен свежий воздух.

Эша идет вслед за ней на ровную, засыпанную гравием площадку классического чарбага.

– Больше никто не женится в соответствии с кастой.

– Не умничай, глупая девчонка. Да это все равно что выйти замуж за мусульманина или даже христианина, упаси Господь Кришна. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Он не настоящий человек.

– Девушки помоложе меня выходят замуж за деревья и даже собак.

– Ой, как умно! В жуткой дыре вроде Бихара или Раджпутаны, или где там еще, они даже считаются богами. Каждый дурак это знает. Ах, прекрати немедленно! – ругается старая развалина, когда встроенный в ее кресло сарисин раскрывает солнечный зонтик. – Солнце, мне нужно солнце, я и так скоро сгорю, причем на костре из сандалового дерева, слышишь? Мой погребальный костер будет из сандала. Если ты поскупишься на сандал, я непременно узнаю об этом.

Мадхури, старая, искалеченная болезнью учительница танцев, по обыкновению, так заканчивает неприятный ей разговор: «Когда меня не станет… устрой мне достойный погребальный костер…»

– Что такого может сделать бог, что не под силу Эй Джею Рао?

– Ай! Негодная девчонка, как смеешь святотатствовать? Я не слушаю, ла ла ла ла ла ла ла ла ты еще не замолчала?

Раз в неделю Эша приходит в дом престарелых навестить то, что осталось от женщины, погубившей себя нечеловеческими требованиями, предъявляемыми танцовщицей к человеческому телу. Созерцая длительное разрушение организма старухи на пути к смерти, она испытывала вину нужду ярость негодование гнев удовольствие, потому и являлась сюда. К своей единственной матери.

– Если ты посмеешь выйти замуж за это… нечто… то сделаешь ошибку, которая разрушит всю твою жизнь, – заявляет Мадхури и быстро удаляется по дорожке между каналами.

– Не нужно мне твоего разрешения! – кричит ей вслед Эша. Кресло Мадхури разворачивается вокруг своей оси.

– Да что ты? Впервые за всю жизнь? Тебе нужно мое благословение. Но ты его не получишь. Не желаю иметь с твоим сумасбродством ничего общего.

– Я выйду замуж за Эй Джея Рао.

– Что ты сказала?

– Я. Выйду. Замуж. За. Сарисина. Эй Джея Рао.

Мадхури смеется предсмертным пронзительным смехом, полным дыма биди.

– Тебе почти что удалось меня удивить. Бросить вызов. Хорошо, хоть какая-то сила духа проявилась. Всегда это было твоим слабым местом, ты постоянно искала одобрения, ждала разрешения, нуждалась во всеобщей любви. Именно поэтому ты не стала великой, ты знаешь это, девочка? Ты могла бы стать деви, но всегда мешкала, потому что боялась неодобрения. Оттого ты всего лишь… хороша.

Внимание пациентов, персонала и посетителей приковано к ним. Повышенные тона, накал страстей. Но ведь здесь дом спокойствия и медленного механизированного угасания. Эша низко склоняется к наставнице и шепчет:

– Я хочу, чтобы ты знала: я танцую для него. Каждую ночь. Как Радха[163] для Кришны. Я танцую для него одного, а потом он занимается со мною любовью. Он заставляет меня кричать и ругаться, словно проститутка. Каждую ночь. Погляди! – Теперь ему уже не надо звонить: он вмонтирован в завиток наушника, который Эша постоянно носит не снимая. Эша поднимает взгляд: вон он, в строгом черном костюме, стоит, сложив на груди руки, среди прогуливающихся посетителей и жужжащих