Ослепительный зверь - Наталья Владимировна Резанова

– И что, по-твоему, будет, если Идемевзь одержит верх?

– Гонобобель сказал – город может уйти под землю. И не только он так думает. Оттого-то вся эта свистопляска с закрытием метро и затеялась.

– А Золтану что с этого?

– Он же шаман Нижнего мира, ему только того и надо. Ну и дао с ним, с Золтаном. Провалы и оползни – это еще цветочки. – Она поморщилась. – То, что все здесь изрыто пещерами и подземными ходами – это следствие, а не причина. Мы находимся на стыке двух тектонических плит. Собственно, исходно плита была одна, но раскололась, когда образовались Лавразия и Гондвана. Это было так давно, что даже Вирь-Ава не помнит, потому что не было тогда леса здесь. И Ведязорава – Мать Воды не помнит, потому что она пришла с рекой, которая заменила море. Помнит только Модава – Мать Земли. Да, они раскололись, столкнулись и остановились, образовав рельеф, которому нет подобных. Но ты представляешь себе, что будет, если в результате всех этих провалов и землетрясений плиты сдвинутся вновь? В масштабах материка хотя бы?

– Но что мы можем сделать? – в отчаянии спросил Костров. И уже знал ответ.

– Мы – ничего. Ты – можешь. Ты – не шаман и не жрец. Ты – бог.

– Такой бог, как я, может сделать только одно, – с горечью сказал он.

Она промолчала.

На воротах музея-усадьбы «Медвежий Дол» висело объявление: «Закрыто на время проведения историко-этнографической конференции». Просто закрыть было бы невозможно – то и дело подъезжали машины и рейсовые автобусы, а посетителей не пускают – что за дела? Другое дело конференция, ученые люди тараканов в башке разводят, и что кругом делается, им без разницы.

Стояли у ворот и автофургоны, заменившие в последние десятилетия цыганские кибитки, и побитые на здешних ухабистых проселках мотоциклы из отдаленных лесных хозяйств. Съехались те, с кем Катерина вела переговоры в эти дни. А иные и сами пришли нежданными – хранители священных источников, окружавших невидимую гробницу Прасковьи Праведной. Они всегда держались наособицу, а тут появились.

И все они сейчас столпились перед княжеским имением: ревнители древлего благочестия, черемисские карты, служители священных рощ, суфии и ромы, оборотни из городского общества охотников и рыболовов, волколаки из Волчьей Поляны, все, чьи племена веками населяли эти края, и, конечно же, те, кто считал себя исконными обитателями, потомки Народа Медведя, старейшины из Великой Сини, еще помнившие древние обычаи.

А над ними высилась огромная береза – дерево трех миров, подземного, земного и небесного.

Старики, а большей частью старухи говорят, что не было берез в прежние времена. Первая береза выросла из могилы храброй воительницы, что погибла в бою, одни говорят – с булгарами, другие – с ногайцами, а иные – с татарами. Давно это было, что никто не помнит, с кем на самом деле она сражалась, и почему именно березу, а не дуб и не ясень сделали боги мировым древом, и по какой причине в ней отдыхает Мать Леса.

И Дмитрий Медвежий, написавший сказку о Зеленой Бабушке, не знал. Только слышал толки в Великой Сини, а может, различал нечто в шелесте листвы, в скрипении древнего ствола – еще до того, как прошел испытание, и увидел то, что мог увидеть лишь истинный наследник.

Все собравшиеся не проявляли признаков нетерпения. Степенно толковали между собой, правильно ли выбран день. Все сходились на том, что сильно задержались с обрядом. Лучше было бы выбрать Петровки или, еще лучше, память Огненной Марии, сиречь святой Марины Антиохийской, Огненосной. Но они уже миновали. А Илья-Пророк хоть и гонит грозовые тучи и молниями нахлестывает, не порадуется, что собрались почтить другое божество, не Перуна, как звали Илью раньше. Дождь прольет, а молонью не бросит.

И верно, день был пасмурный, небо затянуто тучами, казалось, в любую минуту начнет лить, но грома не было слышно.

А может, стоило бы дождаться дождинок, тогда в рябиновые ночи молнии бьют одна за другой… но с началом рябиновых ночей известно, кто силу набирает. И городские жители согласно кивали – да, да, не зря же последнее воскресенье августа всемирным днем рукокрылых назвали. И никто не говорил о празднике, с которым связано было сегодняшнее событие. Нынче тот праздник – он тьфу, потеха, там чучело жгут.

Посреди лабиринта, на дорожках которого топтались гости, был сложен костер. Аккуратный, из сухого дерева, доставленного из старых лесов, покрытый вязанками хвороста и полосками коры.

На парадном крыльце имения, украшенном гербом с медведем, показались две белых фигуры. Гул и болботание стихли.

Мужчина и женщина были в одежде из некрашеного льна. На плече женщины сидела ласка. Ибо ласка, а не белка, как некоторые думают, единственный зверь, который может служить гонцом между мирами.

Они спустились с лестницы и медленно, очень медленно двинулись по направлению к костру.

Костров шагал так не ради торжественности момента. Он с трудом передвигал ноги. Ему было страшно. Он всегда знал, что рано или поздно это произойдет, что только ради этих мгновений он и появился на свет. Но это не отменяло страха. Его предшественник покинул мир глубоким стариком, и видовая память не подсказывала, зачем он это сделал. Тогда в том не было большой необходимости. Вероятно, профессор Костромин просто осознал, что сильно зажился и пора освободить место молодому воплощению.

Все смотрели на него. Профессор Костромин ушел без свидетелей, так что никто из живущих не видел, как это происходит на самом деле. Никто, кроме Катерины, видевшей это бессчетное количество раз. Может быть, поэтому Костров и возненавидел ее с первой встречи. Но это тоже ничего не могло изменить.

Во многих краях умирающее и воскресающее божество, чье чучело жгут на костре, представляют женщиной, и на праздниках Кострому представляет молодая девушка.

Но здесь, где изначальная древность слишком плотно смешалась с повседневной жизнью, знают, каков должен быть бог-жертва.

Катерина тревожно оглядывалась вокруг. Ее тоже беспокоила погода. Помимо дождевых туч, с реки наползал густой туман. Обычное дело в последний месяц лета, но сегодня не обычный день. Чтобы костер запылал, нужен небесный огонь.

Она протянула руку и помогла богу-жертве подняться по сложенным вязанкам. Ласка соскользнула с ее плеча и побежала прочь.

Прежде, чем улечься на вязанки, Костров в последний раз окинул взглядом собравшихся. Ему казалось, что он видит гораздо меньше человеческих лиц, чем вначале. Кто-то прикрылся личиной, кто-то обрел собственный облик.

Но Катерина была прежней. Она что-то проговаривала по-русски, по-мерянски, по-марийски, а то и на таких языках, что никто бы не