Вещегон - Антон Конышев

сделать это не существовало. Он бежал, а память, будто нарочно подстёгивая, выхватывала из недавнего прошлого сочные и яркие обрывки воспоминаний, непрерывным марафоном проносившиеся сейчас перед мысленным взором.

Согбенный старик на берегу реки, что вцепился жёсткими, как металл, пальцами в его руку и умолял:

«Не тяни. Видишь же, мучаюсь я. Пусть ржа съедает. Не больно там, здесь больно. Больно, слышишь?»

Последний взгляд одушевлённого из заброшки, в котором так и не появилось ни ненависти, ни азарта, только диковатая смесь облегчения отрешённости и триумфа.

Поздний ноябрьский вечер, безлюдный скверик возле костёла, усыпанный бурыми листьями рояль. Дама в преклонных летах с нежностью проводит пальцами по его мокрым взъерошенным волосам.

«Не смейте. Слышите? Никогда не смейте думать о себе плохо. Право, вы не делаете ничего дурного. И не откажите напоследок в любезности. Дайте слово, что не позволите мне упасть».

«Не позволю», – слышит Клим собственный голос, тающий в звуках вальса.

Тяжёлый и в то же время метущийся взгляд Сергея Сергеевича направлен в сторону, мимо Клима. Самый трудный поединок – это поединок с самим собой.

«Я инородное тело. Это похоже на старую чёрно-белую фотографию. Я не хочу жить в такой фотографии. Это больно. Не физически, глубже».

Раннее утро. Одинокая женская фигура на скамье. Клим молча садится рядом. Женщина не вздрагивает, не кричит, не пытается бежать. Ей около тридцати. Осунувшееся, посеревшее лицо, без малейших следов косметики, красиво, даже в тусклых предрассветных сумерках. Она зябко кутается в жёлтый плащ, наброшенный, кажется, прямо на голое тело и сжимает в пальцах початую бутылку дешёвого красного.

«По своей воле, ради него, – произносит она с горькой обидой сквозь застывшие на ресницах слёзы. – И что он? Просто выгнал. Обозвал сумасшедшей самозванкой и велел убираться прочь. Сказал, что видеть меня не желает. Что я не она. Что я подделка, фальшивка. Сказал… Неважно».

Она смеётся чересчур громко, чересчур резко, смахивая пыльной стороной ладони слёзы, красивые губы чуть дрожат, шепчет:

«Знаешь, сказочка о Галатее – это такая… Такая чушь».

Клим успевает рассмотреть портрет. С полотна улыбается, сияя обещанным счастьем прекрасная женщина, чем-то напомнившая ему Софи Лорен.

Ливень. Бесшабашный, июльский. В пяти шагах мир пропадает. Молодой человек стоит с опущенной головой, неотрывно глядя на лепестки Вечного огня. При появлении Клима лишь поворачивает голову, окидывает ничего не выражающим взглядом и снова смотрит в пламя. Гимнастёрка на нём промокла насквозь и потемнела, потёртые штаны заправлены в сапоги. Сам белобрысый и вихрастый с тонким шрамом от виска до ключицы.

«Здесь, – говорит он глухо, – здесь всё осталось». Прерывается, подыскивая правильное слово: «Осталось настоящим. Только здесь».

Клим молчит, даёт возможность выговориться. Это то малое, чего он не вправе отнимать, сам себе запретил лишать одушевлённых последнего слова. Парень выпрямляется, запрокидывает голову, ловя лицом крупные тяжёлые капли, глубоко вздыхает и выдыхает сипло и с усилием. И вдруг порывисто оборачивается к Климу, сгребает пятернёй ворот рубахи и подтягивает к себе. Глаза под короткими белёсыми ресницами полыхают не то внутренним, не то отражённым огнём.

«Где моя страна? – надрывно вскрикивает он. – Что вы сделали с моей страной? Что вы сделали с собой? Как вы стали… такими?»

Последнее слово он выплёвывает с презрением и горечью.

Клим выдерживает. Даже в лице не меняется.

«Я не знаю, – откровенно признаётся он, – честно, не знаю. Мне всего двадцать. Но мы исправим, наверное. Когда-нибудь, не скоро, но обязательно всё исправим».

Пальцы разжимаются, пламя в глазах уже не жжёт, скорее мерцает огоньком угасающей свечи.

«Тебя как звать?» – спрашивает Клим.

«Гриша, – отзывается парень, оттаивая, – Григорием кличут».

«А меня Климом. И вот что, Гриша. Не надо тебе смотреть на это. И быть здесь не надо. Уходи обратно в своё настоящее, а нас оставь в нашем».

Потемневший от времени и сырости лист бумаги с плохо различимыми строчками он подхватывает уже над самым огнём.

«В бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит…»

Были и другие. Много и разные. Приходили, говорили застрявшие в сердце слова или попросту молчали, кто с удивлением, кто с благодарностью, кто равнодушно, но ни один не заставил споткнуться, ни один не ударил в грудь, сбивая дыхание и вынуждая прервать бег.

Никогда ещё Климу не бежалось так легко. Каждый шаг ровно на один оборот закручивал нетерпеливо пульсирующую внутри него пружину и добавлял сил. Клим был и ключом, и механизмом. Этакий самовзводящийся вещегон.

Преувеличенно-контрастный в окружении размытых, как бы расфокусированных соседних зданий дом возник перед глазами вдруг, и так же сразу, не переходя на шаг, Клим остановился перед знакомым, сейчас монотонно белым крыльцом, выждал мгновение и решительно поставил ногу на ступеньку. Не было нужды суетиться, метаться, кричать и размахивать кулаками. Клим и так знал, куда идти и что делать. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Он прошёл сквозь затаившуюся, напряжённую тишину коридора и сжал пальцы на ручке двери в Асину комнату. Пружина сделала ещё один оборот. Тяжёлый и такой необходимый.

Клим почему-то ожидал полумрака, а то и полной темноты, густо перемешанной с пронзительным холодом, но в комнате было светло, душно и тихо. Ася стояла у окна, обхватив плечи руками, на бледном лице выделялись только широко распахнутые глаза, особенно выразительные в обрамлении залёгших вокруг тёмных кругов. Климова футболка, прежде так маняще подчёркивающая ладную девичью фигуру, теперь выглядела мешковато и неуместно, на потёртых джинсах белели два пятна. Похоже, Егор появился в тот момент, когда Ася готовила ужин.

Фузя лежал у её ног на первый взгляд в совершенно расслабленной позе, устроив голову на вытянутых передних лапах, но по тому, как перекатывались под шёрсткой пса мышцы, вздёргивалась верхняя губа, а чёрные глаза буквально приклеились к источнику опасности, Клим понял – мопс всё это время держал оборону и в случае чего скорее издох бы сам, чем позволил причинить вред Асе.

Оба при появлении Клима встрепенулись, Ася сделала порывистый шаг ему навстречу, Фузя тоже мигом оказался на ногах, но стоило Егору чуть двинуть плечом, как девушка и пёс застыли на месте, скованные неясной Климу угрозой.

– Привет. А ты быстро, – сказал Егор тихо, вполсилы, с некоторой ленцой.

Ни скрытой агрессии, ни раздражения, ни вполне ожидаемого злорадства в его голосе Клим не