Вещегон - Антон Конышев

– А ведь у неё хватило духу исправить собственную ошибку, – донеслось ему вслед, – у тебя, Клим, как? Хватит?

Фузя сидел на ступеньках крыльца и ловил языком снежинки.

– Где Ася? – сходу спросил Клим, распахивая дверь.

– Нет ее, в магазин пошла, – ответил пёс, принюхался и скорчил моську. – Ты воняешь. Кого на тебя стошнило?

Клим скинул куртку.

– Опять Егора встретил, – сообщил он, хмурясь, – шляется тут недалеко. Неспокойно мне как-то.

– Понял, шеф, – Фузя с готовностью мотнул головой, подскочил и оскалился, – сгоняю за Асей. Если что, отгрызу этому упырю нос.

Клим молча кивнул.

На самом деле девушке ничего не угрожало. Получи Егор заказ на Асю, у них с Климом состоялся бы совсем другой разговор.

Зато из головы никак не выходили слова про дневник и странного одушевлённого, из-за которого, если верить Егору, баба Таня чуть не погибла. Клим зашёл в свою комнату, остановился посредине и задумчиво огляделся. Итак, бабушка, где ты спрятала свои тайны? Первым под раздачу попал старый письменный стол, когда-то ярко-коричневый, с покрытой лаком столешницей, а теперь выцветший, грязно-бежевый, грустно взирающий на Клима серыми потёртостями. Клим вытащил ящики, вытряхнул хлам и мусор, простучал на предмет второго дна, заглянул под столешницу и даже отодвинул стол от стены. Не то.

Массивный платяной шкаф, ровесник стола, тоже был изучен, измерен, простукан и признан негодным для роли тайника. Следом из воображаемого списка выбыли стены – подозрительных углублений и отслаивавшихся обоев не обнаружено не было, и пол. Доски оказались приколочены на совесть, и как Клим не пыжился, как не пыхтел, вытащить хоть один гвоздь за торчащую шляпку у него не получилось. А вот деревянный подоконник поддался с третьей попытки, явив взгляду узкое заполненное сгнившими опилками пространство и тушку давно почившего таракана. Клим поскрёб пальцами щетину на подбородке, вышел в коридор, остановился напротив двери в комнату Аси.

Там тоже стоял шкаф, только книжный. Куда изящнее своего собрата и со стеклянными дверцами. Клим заглянул в него только однажды, кажется, на второй день пребывания в доме. Провел пальцами по корешкам знакомых с детства книг, вдохнул запах старой бумаги и бабушкиных духов и закрыл.

Он посмотрел на часы. Прошло уже минут двадцать, а Ася с Фузей так и не вернулись. Клим потоптался на месте в сомнении и раздумьях ещё с полминуты, чертыхнулся и потянул за ручку.

Шкаф стоял там же, где и последние лет тридцать, справа от двери. Так-с... Разноцветные и разноформатные сборники классиков, как неотъемлемая примета времени, серия иностранных детективов, несколько альманахов «На суше и на море», детские книжки.

Баба Таня никогда не читала Климу вслух, но к каждому приезду на столе или на кровати, сложенные аккуратной стопочкой, его ждали новые книги, и как-то само собой выходило, что в общем-то не любивший читать Клим, без наставлений и увещеваний к концу лета незаметно для себя проглатывал их все. Он бережно перебрал содержимое полок, возвращая каждую книгу на прежнее заслуженное годами место. Ничего. Клим приподнялся на носочках. Изящный шкаф венчала уродливая, на скорую руку сколоченная антресоль, настолько же неуместная здесь, насколько может быть неуместным мотоциклетный шлем на голове балерины на сцене Большого театра.

Там, на антресоли, баба Таня хранила журналы и вырезки. Клим подвинул стул, вскарабкался на него, ловя шаткое равновесие, и потянул на себя скрипнувшие заржавевшими петлями створки. Как он и помнил с детства, всё пространство внутри заполняли стоявшие ровными рядами, местами потрёпанные, местами сохранившие приличный вид и цвет пухлые картонные папки, перевязанные распушившимися на концах тесёмками. Клим пробегал взглядом от одной трафаретной надписи к другой, чувствуя, как тает последняя почти призрачная надежда. «Крестьянка», «Работница», «Бурда моден», все с обязательным указанием года выхода.

Внутри росло глухое раздражение. Из чего он вообще взял, что что-то найдёт? Скорее всего, бабушка, если и вела какие-то записи, то давным-давно выбросила их или сдала в макулатуру. А то и вовсе не было никакого дневника. Как-то не вязался образ немногословный и скупой на проявление чувств бабы Тани с привычкой запечатлевать на бумаге прожитые дни. А Егор, что ж, Егор мог и насочинять, с него станется. Клим наугад вытащил папку с надписью «Работница 1970-75-й». Две соседние покачнулись и с тихим шёпотом завалились на бок, выдохнув в лицо небольшое облачко густой пыли. В носу сразу засвербело так сильно и резко, что Клим, не сдержавшись, чихнул, потерял равновесие и вцепился пальцами в створку, стараясь удержаться на хлипком качающемся стуле и не сверзиться. Папка выскользнула из рук и с глухим стуком шлёпнулась на пол. Картон в местах крепления тесёмок лопнул, а по половицам аккуратным веером рассыпались совсем не журналы пятидесятилетней давности.

Чувствуя, как заколотилось сердце, Клим какое-то время молча сверху рассматривал одинаковые серые тетради бухучёта, затем заставил себя спуститься, сел, прислонившись спиной к шкафу, и с жадным нетерпением и затаённым страхом взял в руки ближайшую к себе тетрадь, чтобы сразу поверить – Егор не врал.

Честно сказать, дневники бабы Тани и в самом деле напоминали ведомости учёта. Почерк аккуратный, разборчивый, с лёгким наклоном влево. Правда, записи почти всегда велись карандашом, так что в некоторых местах оказались почти нечитаемы, оставляя предостаточно места для догадок и размышлений. Судя по манере изложения, баба Таня отнюдь не собиралась писать мемуары или оставлять инструкции для потомков. Будучи по природе человеком дотошным и ответственным, она методично фиксировала каждый случай, старательно избегая рассуждений или личных оценок со своей стороны. Так некоторые ведут дневник наблюдения за природой – день за днём, год за годом, строго научно, объективно и обезличенно.

«2 марта.

Парк у пруда. Мужчина. Прошло без осложнений.

5 марта.

Ночь. Район телевышки. Мужчина. Без осложнений.

6 марта.

Недалеко