Вещегон - Антон Конышев

Егор сидел на кровати, привалившись спиной и затылком к стене. Отросшие пепельные волосы прилипли ко лбу, скулы заострились, на щеках проступили смутные тени. Тяжёлый взгляд несчастного, на вид очень больного человека с усилием добрался до Клима, и тот невольно сглотнул, разглядев, что и зрачки, и радужка, и склера Егора стали одного мутно-коричневого цвета.

– Отпусти их, – попросил Клим, – отпусти и уходи.

Егор издал странный звук: не то хрюкнул, не то хмыкнул, не то передумал смеяться.

– Не могу, – как будто сам удивляясь сказанному, произнёс он, – уже не смогу. И давай сразу определимся. Фокус, что ты каким-то непостижимым образом умудрился провернуть с нашим общим знакомым, здесь не сработает. Да и с ним, в общем-то, не сработает. Он ведь и сам в глубине души это понимает, иначе не оставил бы тебе ту записку.

– Тебе это неизвестно, – попробовал возразить Клим, хотя напоминание о клочке бумаги неприятно царапнуло.

– Не обманывай себя, – Егор грузно поднялся, подошёл к столику и левой рукой – правая осталась в кармане куртки – налил в стакан воды. Пальцы у него подрагивали, и половина пролилась на стол. – Я вот давно уже себя не обманываю. И тебе пора избавляться от иллюзий, наигрался и хватит. Делай то, что должен.

– А если я снова откажусь? – стоял на своём Клим. – Если просто вышвырну тебя отсюда.

– Вышвырнешь? – усмехнулся Егор. – А успеешь?

Коротко и пронзительно вскрикнула Ася, предупреждающе залаял Фузя.

Егор в немыслимом пируете ушёл от удара, выбросил вперёд правую руку, и Клим почти уткнулся в чёрное дуло направленного на него пистолета.

– Чёрт! – выругался он, вынужденно отступая назад. – Ты совсем рехнулся, Егор?

– Совсем, – послушно согласился тот. – Хочешь так же?

– Откуда у тебя оружие?

Егор какое-то время любовался произведённым эффектом, потом, разом поскучнев, ловко крутанул пистолет в пальцах, но убирать и прятать не стал.

– Испугался? – поинтересовался он с наигранным сочувствием. – А ты не бойся. В тебя я стрелять не собираюсь. У меня на этот счёт другие планы и цели.

– Никакого заказа нет? – догадался Клим, не понимая ещё, радоваться ли ему такому раскладу. – Ведь так? Значит, и Асе ты ничего сделать не сможешь.

– Нет, – Егор растянул губы в улыбке, обнажив мелкие жёлтые зубы, – тут ты прав. Вернуть я её не смогу. А вот причинить боль – это запросто. Так что выбирай: либо ты, либо я. И на всякий случай, – он неопределённо махнул пистолетом, – стреляю я плохо, практики, знаешь ли, никакой. Так что ей точно будет больно. Очень больно. Возможно, долго. Чего молчишь? Готов к такому? Сможешь потом жить в ладу со своей трепетной совестью?

Пружина сделала ещё один оборот, надсадно и с хрустом.

– Ты не выстрелишь, – сказал Клим, не отрывая взгляда от Асиного лица, – Ася, он не выстрелит. Он не посмеет.

– Господи, какой же ты тупой! – сдавленно воскликнул Егор и, обхватив голову руками, принялся нервно ходить от кровати к столику и обратно. – Бабка твоя хоть и дура упрямая была, и то во всём разобралась и отправила своего хахаля, куда положено. И только ты у нас один весь такой совестливый, весь такой принципиальный, весь такой слепошарый идиот!

Он остановился напротив Клима, ткнул его в грудь пальцем свободной руки.

– Помнишь, чему я тебя учил? Заставь себя увидеть перед собой не живого человека, а простую вещь. Соберись! Не человека, а вещь. Просто вещь перед собой.

Клим смотрел в это искажённое судорогой лицо, лихорадочно горящие ожиданием глаза, дёргающиеся уголки бескровных губ и чувствовал, как пружина делает долгожданный завершающий оборот и с лёгким щелчком становится на взвод.

– Ты не выстрелишь, – повторил он.

– Да? – Егора передёрнуло, как от озноба. – Смотри!

И тут же, не оглядываясь, резко отвёл правую руку назад.

Грохот выстрела в тесной комнате ударил по ушам. Клим инстинктивно рванулся вперёд, на помощь, но получил рукояткой пистолета в скулу и отшатнулся. В голове потемнело, перед глазами замелькали беспорядочным фейерверком искры, но он разглядел, как жалобно скулит Фузя, извиваясь и силясь выгрызть ввинтившуюся в бок боль, а Ася с заплаканным лицом гладит и гладит мопса по голове, прижимая к себе и ощупывая место, куда угодила пуля.

– Доволен? – рычал Егор. – Следующей будет она. Считаю до....

Клим вытер выступившую на губах кровь.

– Я нашёл дневники бабы Тани, – заговорил он совсем другим тоном, впечатывая каждое слово в безумие Егора, – она действительно сошлась с одушевлённым. В этом ты не ошибся.

На лице Егора проступили признаки удовлетворения.

– И отправила его назад, – процедил он, – потому что так надо. Потому что таким не место в этом мире.

– Ты ошибся в другом, – будто не слыша его, продолжал Клим, – никто на неё не нападал. Не было никакой самозащиты.

Егор фыркнул.

– Чушь. Как же тогда…

– Два способа внепланового устранения одушевлённого, – продолжал Клим. – Давай на чистоту, ты ведь их от бабы Тани узнал, верно? Про них бабушка тебе поведала, а вот про третий, совершенно иной, тот, что не отбирает, а дарует жизнь, умолчала. Так как, я прав? Вижу, что прав. Она называла это выстрадать. Ничего особенного, всего-то и нужно, не ждать покорно очередного заказа, а запросить его самому, по своей воле. Запросить, а потом не выполнить и постараться не сдохнуть в мучительных корчах.

Клим помолчал, вспоминая сухие строчки дневника.

– Она очень боялась за этого человека. Боялась, что рано или поздно за ним придёт кто-то подобный ей или, что ещё страшнее, эта участь однажды неминуемо падёт на неё. Она так сильно любила его, что решилась выстрадать, уже будучи беременной и наверняка погибла бы вместе с ребёнком, если бы не мой дед, – Клим прервался, заметив, как сведённые над переносицей брови Егора, метнулись вверх, а в глазах мелькнуло недоумение. – И знаешь, мне совершенно всё равно, какой изначально он был вещью, потому что человеком стал настоящим. И чувства друг к другу у них были настоящие. Человеческие.