Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Что такое, Фогель? Мне повторять приказ дважды? — Рейнгардт вперил в него твёрдый взгляд. — Да, там был выстрел. Да, это работает русский снайпер, и это опасно. Но вы солдат, Фогель, и вы состоите в снайперской группе. Рисковать здесь должны и вы. Не только мы. Согласны?

— Да, господин оберст-лейтенант, — кивнул Рудольф.

Согласен он, конечно, не был.

— Мне кажется, с Хаасом что-то случилось, — задумчиво пробормотал Рейнгардт, глядя мимо него, в чёрный проём выхода. — Он опытный солдат и не мог просто так пропасть… Узнайте, что с ним. Понадобится помощь — окажите. Понадобится тащить — тащите хоть зубами, хоть ценой собственной жизни. Без него не возвращайтесь. Иначе вам грозит штрафной батальон.

— За что, господин оберст-лейтенант? — вырвалось у Фогеля.

Даже голос взвился.

— За невыполнение приказа, — произнёс наставник Дёберицкой школы.

И холодно улыбнулся.

Глава 17

После выстрела по наблюдателю снайперской группы дом я не покинул. Решил, что неоткуда было немцам засечь мой выстрел, ведь бил я из глубины помещения и туннельным способом: сектор наблюдения сужен, и мог мою винтовку увидеть один-единственный человек, на которого был и направлен мой выстрел. Человек этот лежал теперь в щели с моей пулей. Так и вышло, что я решил вопреки правилам снайпера рискнуть и выждать немного. Кто знает, может, раненый, если всё же выживет, попытается выбраться, либо же комрады придут спасать.

Времени оставалось немного, но кое-что я ещё успевал изменить.

Стоя, без упора, снайпер стреляет только когда счёт идёт на секунды. Если есть хоть несколько минут, винтовку надо уложить для более точного выстрела, и жёстко.

Так что я перебрался к соседнему окну, расширил свой «туннель» и чуть развернул его вправо, чтобы одновременно держать и щель, где скрылся подранок, и подходы к ней. Потом натаскал кирпичей, сложил из них упор и устроился примерно в шести шагах от проёма, в глубине комнаты. Вот теперь можно было работать.

Оставалась спина.

Подобраться ко мне можно было только со стороны лестницы. Там между ступенями зиял пролом с торчащей арматурой, и пройти его, не перешагнув через это место, было невозможно. Я положил поперёк прохода тонкую дощечку, присыпал её штукатурной крошкой, а на выступающий край пристроил небольшой обломок кирпича. Всё держалось едва-едва, пришлось тщательно вымерить баланс, ведь в этом-то и была вся суть.

Стоило задеть доску сапогом или хотя бы сдвинуть с неё присыпку — кирпич падал на нижний этаж.

Я пожертвовал одной удачной попыткой и проверил рукой — отлично работает. После этого, конечно, пришлось всё устанавливать заново, ну да ничего. Вернее будет.

Сигнализация нехитрая, зато тихо ко мне уже не подберёшься. Отличный вышел сторожевик!

Конечно, если полезет целое отделение, никакая дощечка всё равно не спасёт: обложат огнём и забросают гранатами. Но если сунется снайпер или двое, то я буду готов их встретить.

Убедившись, что всё готово, я залег и стал наблюдать через бинокль.

Солнце подползало к зениту. Было пасмурно, оно лишь угадывалось за тучами. И в помещении стоял полумрак, что было мне на руку. Я лежал и смотрел. В щели я никого не видел — может, сдох от потери крови?

Но почему-то я был уверен, что наблюдатель жив, и даже перебинтоваться смог. Уж больно резво он перекатился и уполз, не дав второй раз выстрелить прицельно. Подранок сидел тихо, без единого шевеления, так умеет лежать с ранением только старый солдат. Бывалый, видать, попался. Но ничего… Я тебя не выпущу… Даже если никто за тобой не придет до самой темноты, я в конце концов сам отправлюсь к тебе, чтобы расспросить кое о чем, а уж после отправить в «крестовый батальон».

Прошел еще час, и вот слева на подходах я поймал движение.

Между гряд обломков к щели с подранком полз немец, и я видел его целиком, от каски до сапог. Ага… вот и подмога раненому. Я отложил бинокль и прильнул к оптическому прицелу. Дело было проще простого: дистанцию я знал, упор из кирпичей держал винтовку устойчиво, а ветер по их флажку считывался нулевой. Довести ствол чуток на упреждение, поймать полвыдоха, выжать спуск — и немец труп. Что ж… гори в аду, фриц.

Палец лёг на спусковой крючок — и замер.

Я уже почти выбрал момент для выстрела, но что-то в этой небыстро ползущей фигуре не давало нажать. Не мысль даже, а, скорее, непонятное ощущение: глаз ещё не успел зацепиться за деталь, а внутренний голос так и повторял: а ну погоди-ка.

Что-то знакомое!

Тут надо поглядеть, даже если время уже на исходе.

Я быстро опустил винтовку и взял бинокль. Оптика его посильнее будет. Стал внимательно разглядывать ползущего: каска, плечи, длинная фигура под шинелью. Ничего такого, но вот полз он странно. Старался, вроде бы, делать всё правильно — голову держал низко, локтями работал аккуратно, — а вот таз на каждом движении упорно поднимался над землёй. Человек явно знал, как надо, только тело делало по-своему.

И вдруг память подбросила картинку из дома Потапова.

Рудольф знай себе тренируется и ползёт по битому кирпичу, неловкий и долговязый. Рядом шагает Ванька Семибородов и всякий раз сапогом прижимает ему зад к земле.

— Жопу к грунту, фриц! Жопа выше головы только у страуса!

Рудольф сопит с некоторой обидой, старается, а через два движения опять задирает таз.

Но при чём тут дом Потапова, Ванька, Рудольф? Я снова навёл бинокль.

А ведь какая длинная фигура. Шея так и торчит из воротника. И эта нелепая манера ползти…

Очень похоже.

Слишком похоже.

Могло ли тебя, давешний наш пленный, занести сюда, прямо под мой прицел? Что ж, и тут, и там — всё фронт, всё Сталинград.

Но и эти триста метров — не то расстояние, когда можно разглядеть что-либо достоверно даже в бинокль. Это запросто мог быть любой другой долговязый немец, что так же отклячивает зад. Тогда какого чёрта я упускаю его?

Ведь моя задача уничтожать снайперов и их помощников, и другого такого случая может вовсе не представиться. Нужно отложить бинокль и навести прицел. Есть время для выстрела. Ещё, может быть, минута или две, когда можно…

И тут вдруг немец остановился и сделал еле заметный знак. И я его узнал!

Твою дивизию! Это Рудольф, точно! Фогель, черт возьми. И он знает, что