Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Нет, — сказал Рудольф.

— Что?..

— Меня послали за вами. — Он сам удивился, как ровно произнес слова. — И я вернусь с вами. Один не пойду. Меня за это… накажут.

— Ты что, осёл⁈ — Хааса, которого за всю войну мало кому удавалось вывести из себя, Фогель за один день вывел дважды. — Я сказал: ползи и доложи! Это приказ, Фогель! Ты…

Рудольф двинулся на него. Хаас осёкся на полуслове:

— Эй. Эй, ты что творишь?..

Ладонь Рудольфа легла ему на лицо и зажала рот вместе с носом. И рука эта была очень тяжёлой.

Хаас забился. Здоровой рукой он вцепился Рудольфу в рукав, рванул, заскрёб пальцами по шинели, но правая рука лежала мёртвым грузом, а силы фельдфебель растерял за это утро почти все. Сдавленный хрип Рудольф погасил ладонью. Руки у Рудольфа, тощего и нескладного, оказались неожиданно сильными, а пальцы — как из железа.

Через несколько страшно долгих секунд Хаас обмяк.

Рудольф разжал хватку.

«Скажу, что он истёк кровью, — думал он, глотая воздух. — Пока я его тащил, он истёк кровью, вот и всё. А ещё лучше, если Призрак всадит в него ещё одну пулю, пока я буду тащить тело. Думаю, он это сделает. И тогда я перед оберст-лейтенантом чист».

И тут Хаас застонал.

Рудольфа прошибло холодом. Фельдфебель был жив: грудь его ходила, из горла шёл слабый хрип. Не задохнулся.

Недодержал.

Пальцы сами потянулись к жилистой шее, но Рудольф их остановил. Нельзя. Про такое он знал: от пальцев на горле остаются следы, синие пятна, и всякий, не только доктор, заметит их с одного взгляда. Если душить, зажав рот и нос — это следов не оставляет, разве что лицо нальётся синевой. В этом-то и беда: у задохнувшегося лицо синее, а у истёкшего кровью — белое, бескровное. Одно с другим не сойдётся.

Значит, кровь. Всё должна решить кровь.

Рудольф наклонился над фельдфебелем, поддел пальцами край набрякшей повязки и сдвинул её с раны. Потом надавил ладонью на перебитое плечо, сильно, всем весом, будто выжимал из него остатки.

Хаас открыл глаза.

— Ты… что творишь… — Хрип его Рудольф разобрал с трудом. — Ты… Ты…

Это были его последние слова. Кровь из-под сдвинутой повязки пошла быстрее, потом всё слабее и реже, и с каждым мгновением лицо старого солдата белело. Потом голова его бессильно откинулась набок. Рудольф подержал два пальца на шее: жила под ними стихла.

Кровь идти перестала. Лишь остатки её ещё сочились, впитываясь в сукно.

Рудольф вытащил свой перевязочный пакет, разорвал обёртку и туго, как умел, перевязал мёртвого. Всё должно было выглядеть так, будто рядовой Фогель до последнего оказывал раненому помощь. Свежий бинт напитался алым за несколько секунд: алиби у Рудольфа получалось убедительное.

— Прощайте, фельдфебель, — сказал он мёртвому, затягивая узел. — Вы были хорошим солдатом, но Призрака вам не победить.

Потом он закинул за спину автомат Хааса, развернулся в тесной щели и, пятясь, потащил тело за собой наружу. Благо весил старый фельдфебель немного.

Обратно Рудольф пополз прежним путём, на виду у тёмных окон в четыре этажа.

* * *

Ждал я недолго. Солнце перевалило зенит, а из щели под плитой не было никакого движения. Ну давай, Рудольф. Уверен, ты что-то придумаешь.

И вот из этой щели выполз он.

Смотрел я всё ещё через бинокль и потому видел всё до последней мелочи. Рудольф пятился и тащил за собой того немца. Голова у того бесчувственно моталась и билась о камни на каждом рывке, а Рудольф тащил его грубо, тянул рывками, и о голове этой ничуть не заботился.

Я пригляделся и понял: он тащит труп.

Но зачем?

И тут же я ответил себе сам. Всё ясно. Он убил его, и теперь этот труп нужен ему как алиби: рядовой Фогель, мол, честно пытался спасти раненого. А довершить это алиби должен я. Один мой выстрел, и ни у кого не останется вопросов: наблюдателя добил проклятый русский снайпер, пока верный Фогель тащил его на себе.

Ах ты умница!

Риск второй вспышки я взвесил и принял. Лёжка у меня в глубине помещения, хотя на этот раз и не такой дальней, как для первого выстрела. Пора изготовиться.

Я подвёл перекрестие оптического прицела и стал ждать удобного момента.

Рудольф словно почувствовал. Он приостановился, повернул лицо к моему дому и несколько секунд смотрел, как мне показалось, прямо в мой проём. Его лица я, понятно, видеть не мог. Но досочинил себе его тревогу и немой вопрос.

— Спокойно, старина, — проговорил я одними губами. — Всё хорошо. Доверься мне.

И Рудольф будто услышал. Он опустил тело на землю и мёртвую голову уложил лбом ко мне. Потом отстранился на локоть и замер.

Молодец. Всё он правильно понял.

Выдох. Полвыдоха.

Бах!

Рудольф вздрогнул всем телом. Всё же до самого конца он едва ли был уверен: что стреляет именно Призрак и что Призрак его узнал. А пуля моя легла немцу точно в лоб и вынесла затылок. Теперь по этому черепу любой дознаватель прочёл бы только одно: работа снайпера. Всё. Алиби у Рудольфа такое: он вытаскивал на себе снайперского наблюдателя, а чёртов русский снайпер добил раненого практически у него на руках.

Едва хлопок моего выстрела отзвучал, Рудольф ухватил тело и торопливо пополз прочь.

И вот тут я улыбнулся во весь рот.

Ладно и справно полз он: щекой к земле, локти и колени работали как надо, и филейную часть к самому грунту прижимал. Всё по Ванькиной науке.

Вот ты пройдоха, Рудольф. Ты же нарочно так полз сюда изначально, отклячив корму, чтобы я тебя узнал.

Молодец!

Глава 18

Всё, вот теперь уж верно пора было уходить: Рудольф со своей ношей уполз за дальние гряды, и разглядеть его я уже не мог при всём желании. Не вставая, я осторожно отодвинулся вглубь помещения, уже там поднялся на ноги и плавным движением закинул «Светку» на плечо.

И тут на лестнице стукнул кирпич.

Сорвался и покатился вниз, пересчитывая ступени. Сработала, выходит, моя дощечка-сторожок, а значит, по лестнице кто-то поднимался!

Один ли⁈.

Я на цыпочках подскочил к проходу и прислушался. Нет, не один. Слышно теперь и остальных. Снизу, от входного проема, долетели звуки: под сапогами хрустело стекло, глухо стукнул камень о металл, сдержанно переговаривались на немецком.

В