Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

я за ним смотрю. Привет, старина! Я тебя не подстрелю. Ползи дальше. Только неужели ты будешь помогать снайперскому наблюдателю? Или тебя послали под прицелом? Если подранок в щели жив, то ты до него доберёшься, перевяжешь, дашь воды, а потом потащишь к своим. И вот тогда стрелять мне всё одно придётся: наблюдатель-то уже, наверняка, знает, где я сижу. Доберется до своих, доложит, и немцы мигом возьмутся меня выкуривать. Так что нужно уходить прямо сейчас.

Нет… Я посмотрю, что задумал Рудольф. Подожду…

А Рудольф уже добрался до гряды, чуть задержался там, видимо, разглядел кровь и пополз по этому красному следу, добрался до щели и скрылся в ней. Я подтянул «Светку» ближе и перевёл дух.

Ладно, ждём… Надеюсь Рудик, ты не наделаешь глупостей.

* * *

Рудольф Фогель полз и молился.

Молиться, правда, он толком так и не выучился: в семье рьяно веровала одна бабка, и от неё в памяти осталось лишь пресловутое «Готт им Химмель» (Господи на небе) да привычка зажмуриваться в страшную минуту. Зажмуриваться сейчас было никак нельзя. И Рудольф просил с открытыми глазами, без слов, одним нутром, и обращал он свою просьбу вовсе не к небу.

К дому.

Дом Рудольф видел справа, за полосой обломков: четыре тёмных этажа, пустые проёмы. Если Призрак здесь, и это он подстрелил Бруно Хааса, то, скорее всего, засел он в этом доме.

«Если это ты, — повторял он про себя, толкаясь коленями по битому кирпичу. — Если это ты, Алексей, то не стреляй. Это я. Это я, слышишь. Я иду за фельдфебелем, мне приказали, у меня и выбора никакого нет. Не стреляй».

Пару раз он даже поворачивал к дому лицо. Отрывал голову от земли и боком держал её несколько долгих секунд: смотри, вот он я, узнавай. Потом соображал, что на таком удалении лица не разглядеть. И Рудольф вжимался обратно и, срывая дыхание, полз быстрее к спасительной гряде.

И тут он придумал кое-что. Вспомнил.

Рудольф вдруг нарочно задрал зад выше, чем следовало, чем давно уже выучился. Замер так на секунду, потом сам шлёпнул себя ладонью по заду и сразу распластался по земле, прижавшись к ней всем телом.

Точно так же Ванька когда-то — стоило Рудольфу задрать корму, как Морячок тут же припечатывал её сапогом к земле. Вот теперь, если уж это Призрак, то он должен был понять. Такое со стороны не придумаешь. Такое можно было только помнить.

И Рудольфу стало спокойнее… Он почему-то был уверен, что Призрак непременно сообразит и точно узнает его. И вот теперь нужно найти фельдфебеля. Рудольф, посмотрев вниз, совсем близко обнаружил кровь. Дорожка из капель вела резко в сторону. Туда, в щель, которую образовывала вздыбленная плита.

И услышал лязг затвора из этой щели.

— Это я! — Рудольф вжался в землю. — Рядовой Фогель! Господин оберст-лейтенант послал за вами!

Ствол опустили.

— Фогель?.. — В голосе послышалось удивление. — Как же снайпер тебя пропустил… Ладно. Живо сюда, в укрытие.

Рудольф заполз в щель. В глубине он разглядел серое, в бисере пота лицо Хааса. Глаза фельдфебеля то и дело закатывались, он смаргивал, ловил Рудольфа взглядом и снова будто уплывал. Правое плечо всё в набрякшей бурой повязке, и рука лежала неподвижно, будто протез.

— Фогель, — просипел Хаас. — Из всех людей на этой войне за мной прислали Фогеля. Бесполезный ты человек, Фогель.

И его прорвало.

Всю жизнь Бруно Хаас был спокоен. В грязи и в боях, в окопах с мертвецами, в госпиталях и отступлениях он был спокоен, и птенцы Рейнгардта считали его самым невозмутимым человеком во всем Вермахте. Таким, у которого вместо крови холодная ключевая вода. Но всякая выдержка стоит сил, а свои силы он оставил здесь, вместе с вытекающей кровью. И теперь, когда смерть маячила на пороге, он разом выплеснул весь застоявшийся за утро ужас и всю злость, накопленную за жизнь. Всё, всё выплеснул на Фогеля.

Рудольф молча выслушал проклятия и стенания. А потом невозмутимо проговорил, будто поменялся характерами с фельдфебелем:

— Полегче, Бруно… Вам следует научиться выдержке… Вы на войне, а не в портовом кабаке.

Бруно опешил, но собрался с силами, будто наглые слова рядового его немного отрезвили, и стал торопливо говорить.

— Теперь послушай меня, Фогель, и не перебивай. Снайпер в том доме. В высоком, четырёхэтажном. Это нужно срочно передать господину оберст-лейтенанту. Ты понял меня? Срочно.

Рудольф тут же решил, что нужно всё сделать по-своему, и ответил:

— Но я пришёл за вами. Спасти вас. Меня послал господин оберст-лейтенант…

— Ты оглох? — Хаас скрипнул зубами. — Рану я перевязал, до темноты со мной ничего не сделается. А вдвоём мы отсюда незаметно не уползём. Снайпер, скорее всего, того и ждёт: когда ты потащишь меня. Двоих убрать… Потому только и пропустил, вот этой кровью своей клянусь. Пролитой и что во мне осталась. А ты… ты пойдёшь один. И другим путём. Смотри.

Здоровой рукой он ткнул в дальний, глухой конец укрытия.

— Вот здесь можно выбраться, если немного прокопать. Я бы и сам прокопал, да сил уже нет, и рука одна. Прокопаешь, выползешь с обратной стороны этой чёртовой норы, там мёртвая зона. Дальше сделаешь крюк. Дольше выйдет, зато живым. Доберёшься до командира и доложишь: Призрак в том доме. Пусть поднимает всех. Пусть наши стрелки берут дом под прицел, каждый проём, все четыре стены. Пусть переносят на него всё свое внимание. Это важно, Фогель. Важнее нас с тобой. Такое ты можешь понять?

— Почему вы решили, что это… что это именно Призрак? — словно не слыша главного, тихо спросил Рудольф.

— Потому что он выстрелил из ниоткуда. — Хаас переждал накат боли и продолжил, с силой выговаривая слова. — Я очень внимательно осмотрел все окна того дома. Все до единого, тщательно. Мой глаз невозможно обмануть, Фогель. А он обманул. Он бил из самой глубины комнаты, из черноты, и вспышку его видел один я. Так стреляют только мастера. Так стреляет он. И никто кроме нас с тобой не знает, что Призрак там. — Фельдфебель качнул головой в сторону выхода. — Ну? Что встал? Вот здесь подкапывай. Здесь! Давай!

Он ткнул пальцем ещё раз. Рудольф размышлял. Если Хаас или он сам доложит, на тот дом наведут все стволы группы. Обложат, возьмут каждый проём, а потом Рейнгардт подтянет пехоту. И человека, которому он, Рудольф Фогель, обещал