Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Мужики вокруг опустили глаза, полезли за кисетами. Каждого словно за горло схватила серая трехжильная рука. Курдюк сдвинул шапку и поскрёб лоб. Потом нахлобучил обратно.

— Война кончится, найду тебя… — заверил боец. — Обещаю… Я Степан… ты, главное, не кисни, малой. Как звать тебя?

— Сеня… И папка мой Степан…

— Война кончится, всех сыщем, кто живой. А покуда суд да дело, держись меня. Не обижу и никому не дам. Идёт?

— Идёт, — прошептал Сенька.

— Ну и добро.

* * *

Через час в жарко натопленной землянке спали все пятеро, разомлевшие от каши и чая. Женя сидела у печурки с кружкой и всё смотрела на спящих, будто пересчитывала подопечных раз за разом и до сих пор не верила, что выбрались все.

Сенька спал у Гуляева под боком, укрытый его шинелью. Сержант сидел словно изваяние, боясь потревожить, и лишь изредка двумя пальцами поправлял на мальчишке сползающий край.

— Степан, — тихо окликнул его Курдюк от входа. — Утром будем их в тыл отправлять, с попутными. Ты как?

Гуляев помолчал, глядя на курносый нос, торчавший из-под шинели. Посмотрел на него так, будто от мальчишки этого теперь было теплее, чем от всякой печки, и сказал:

— Я поведу… Отец его вряд ли жив, он рассказал, что тот на тракторном в ополчении был, а там как есть все полегли. Мой пацан будет. После войны заберу насовсем. Так что, товарищ командир, сам доведу группу, до переправы до самой.

— Добро, — откликнулся Курдюк.

* * *

Дом без моей группы смотрелся совсем мертвым.

Одному в нём слышалось всё непонятное: по этажам тянуло сквозняками, где-то мерно капало, поскрипывало железо на крыше. Четыре этажа пустоты и я один на самом верху.

Устроился я ещё затемно. Лёжка моя была всё та же, за проемом, и, чтобы достать до него лёжа, я ещё в первый день придвинул к стене тяжеленный стол. Ждать на нём, распластавшись, было жёстко, зато ствол тонул в глубине помещения и не высовывался наружу.

«Светка» лежала под рукой. А сейчас я смотрел в бинокль.

Медленно наступал рассвет. Из темноты проявились сперва ближние развалины, за ними дальние коробки цехов. Последней открылась серая полоса нейтралки с её воронками и гребнями насыпей. Тряпица на угловой балке дальнего цеха, вчерашний флажок-приманка, обвисла сейчас в безветрии.

Я повёл биноклем по немецкой стороне. Тихо. Даже пусто, будто немцы ушли. Но я знал, что они там.

Сектор мне с четвёртого этажа открывался широченный, и я прошелся по нему, внимательно исследуя квадрат за квадратом.

И на третьем проходе глаз зацепился.

Есть!

На нейтральной полосе, среди воронок, было движение.

Я замер, навёл резкость. Метрах в четырёхстах от меня, наискосок, между двумя грядами вздыбленного бетона, полз человек. По всей пластунской науке двигался: щека почти к самой земле, согнутая нога подтягивается, рука тянется вперёд, толчок ногой, и тело подаётся на локтях. Толчок, продвижение, и замер. Неподвижный совсем в этих паузах. Сверху на нём была маскировочная накидка, оскольчатый камуфляж с угловатыми разноразмерными пятнами зелёного и тёмно-коричневого цветов, напоминающими рассыпанные осколки битого бутылочного стекла, и на фоне серо-рыжих развалин она работала исправно. Возьмись я осматривать полосу заново, мог и проглядеть, если бы попал в момент его паузы.

Пехотинец? Ну нет. Пехота перебегает, ползком она елозит от силы десяток-другой шагов и то без маскировки Пулемётчик? Ищет позицию под гнездо? Но при нём положен второй номер, а этот шёл один. Разведчик? Разведка ходит ночью, день она пережидает в норах.

По всем повадкам выходил снайпер: накидка, манера ползти и эти выверенные паузы.

Картину ломала одна деталь. Вместо винтовки за спиной у него, поверх накидки, болтался немецкий автомат. И когда он в очередной раз застыл за гребнем, к глазам его поднялся внушительный бинокль, посерьёзнее моего.

Он не просто ползал, он работал. Вёл биноклем по нашей стороне так же, как я только что по его: сектор за сектором, с неторопливостью бывалого. Осмотрел, сполз ниже и перебрался левее. Снова поднял прибор.

А автомат? Что ж, и на это ответ имеется. Наблюдатель. Снайперский наблюдатель, выходит. И вот тут я в своих предположениях споткнулся.

В снайперских парах снайперов отдельных наблюдателей держать не принято, слишком жирно: к каждому стрелку по человеку, который только смотрит, не приставишь. В паре работают двое, это да, но они оба снайперы и оба наблюдатели. И роли то и дело меняются: сейчас ты смотришь, я стреляю, через час наоборот, как выгоднее на рубеже. И оба при этом с винтовками. А этот с автоматом. Почему? На дальних дистанциях из него разве что ворон пугать. Выходит, задача у него другая.

Картинка не складывается. Я смотрел, как он переползает, и вертел всё в голове так и этак.

И тут до меня дошло.

Одному стрелку такой помощник, вроде, роскошь. А группе из пяти стволов он впору. Вспомнил, что Семён говорил, старший из партизан. Пятеро их, вместе с матерым инструктором. Вот при такой команде выделенный наблюдатель — решение очень даже логичное. Он может не быть стрелком, зато маскируется, наблюдает и ползает получше снайперов. А видит больше каждого из них: стрелок прикован к узкому полю своего прицела, этот же гуляет глазами по всей полосе, и бинокль его вдвое сильнее всякой оптики на винтовке. Он им находит цели, читает наши позиции, а стрелки потом знай бьют по его наводке. Ну или отходят, если наблюдатель заметил опасность.

Один такой ответ потянул за собой другой. Если при них ходит такой спец, то и группа собрана серьезная, и, очевидно, для важной цели. И снимать надо первым его. Убери у группы «глаза», и сила её просядет разом.

Я подвёл перекрестие на наблюдателя. Дистанция в триста с небольшим. Смирно висел их же тряпица-флажок на дальнем цехе, ветер по нему читался нулевой. Спасибо за подсказку. Между ползаньем цель замирала секунд на десять, осматривалась. В такую паузу и надо брать.

Палец лёг на спуск и… там и замер.

Нет, Сотников. Стрелять отсюда значит открыться всей группе. Один — вот он, ползает. Выходит, ещё четыре ствола с оптикой рыщут сейчас где-то рядом, и я пока их не вычислил. А может, он шестой? Дом мой стоит горой над всей территорией, приметный. Вчера мы целый день глядели из его окон, и зарекаться, что нас оттуда никто не срисовал, было бы глупо.