Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Снайперская. Гляди-ка, Эмиль. У русских теперь снайперы — бабы.

— Она, может, Штефана нашего и сняла, — просипел Эмиль и вдруг с оттяжкой ударил Алию ладонью по лицу. Голова у неё мотнулась, во рту стало солоно. — Сколько наших убила, сука? Говори!

Алия молчала. Она не понимала по-немецки ни слова. Только вспомнила ещё одно, отвернулась и закашляла как могла шумно, надсадно, будто бы из самой груди. Эмиль замахнулся снова.

— Погоди. — Хорст повернул приклад к фонарю. — Сейчас сами посчитаем. Они же счёт вырезают на прикладе… Ага. Вот. Смотри.

На прикладе, у самого затыльника, темнели зарубки. Старые и потемневшие, с глубоко въевшейся в дерево грязью. Счёт вёл сержант Крылов, прежний хозяин винтовки, и его дело продолжала Алия.

— Ого, — повторил Вилли уже другим голосом. — Да она матёрая волчица, господа…

— Тем лучше. — Хорст опустил винтовку. — Слушайте меня. Убивать её здесь не будем.

— Это почему? — набычился Эмиль, потирая ладонь.

— Потому что так мог бы поступить только дурак, — Хорст кинул многозначительный взгляд на напарника. — Прикончим её тут, и кто нам поверит, что мы убили опытного вражеского снайпера, который оказался… бабой? Скажут: наплели, а винтовку подобрали, не бывает женщин-снайперов. А мы этакую добычу доставим живьём в комендатуру, там таких любят. Там ей всё припомнят, и зарубки эти тоже. А нам с тобой, дурья голова, выйдет благодарность, а то и отпуск.

— Отпуск, — мечтательно повторил Вилли. — Сейчас его никому не дают, говорят, фюрер готовит масштабное наступление здесь. Но что-нибудь точно получим за нее, да…

— Взяли её. Уходим.

И немцы почти ушли, лишь наспех проверив столовую и не найдя ребятишек в самой глубине завала.

Как вдруг из темноты, из-за косых балок, выскочил Антошка. Маленький, всклокоченный, с палкой наперевес, он встал между немцами и связанной Алией и закричал звонко, на всю пустую столовую:

— А ну отпустите её, гады! Отпустите, а то как дам!

Три ствола дёрнулись на голос и опустились. Секунду немцы молчали, а потом Вилли заржал.

— Хорст. Смотри! Ты видел! Этот русский дикарёныш, кажется, грозит нам… палкой! Ха!

Эмиль шагнул к мальцу. Антошка размахнулся и ударил его палкой изо всей своей восьмилетней силы. Немец даже не уворачивался, просто перехватил деревяшку одной рукой, вырвал ее, хрустнуло колено и отбросил обломки. Потом сгрёб Антошку за шиворот и поднял. Антошка забился, замолотил кулаками по воздуху.

— Пусти! Пусти, гад!

Эмиль только встряхнул его, как собачонку, опустил на землю и посветил фонарём в нишу.

— Хорст, иди сюда. Мы проморгали кое-что! Тут их целый выводок.

Луч пополз по лицам. Женя, закрывшая собой детей. Леночка, уткнувшаяся ей в подол. Нахмурившийся Сенька. И у самой стены — Абрам и Рива, прижавшиеся друг к другу. Чёрные кудри не скроешь, а огромные тёмные глаза отражали луч.

И луч остановился на них.

— Так-так, — медленно сказал Хорст и присел на корточки, разглядывая близнецов. — Вилли. Посмотри-ка! Ты понимаешь, кого мы нашли?

— Жидята, — хохотнул Вилли. — Точно жидята, клянусь своим серебряным портсигаром, Хорст. За них тоже полагается…

— За них, Вилли, нам будет отдельная благодарность. — Хорст поднялся. — Итак. Снайперша и эти двое идут с нами. Остальные…

— Всех потащим? — перебил Эмиль.

— Зачем всех. Остальные останутся тут.

Вилли вскинул было автомат, но Хорст надавил на ствол ладонью.

— Тише ты. Стрелять ни к чему, ты забыл, как мы только что напоролись на русского, там, дальше… Как сложно было его достать… Ни к чему привлекать лишнее внимание, — он неторопливо вытащил из ножен на поясе длинный узкий клинок и повернул его в луче фонаря. — Гадюка всё сделает тихо.

— Гадюка? — хохотнул Вилли. — Ты ещё и называешь свой нож Гадюкой?

— Я его так не зря зову. Он опасен, как ядовитая змея. Выменял у одного парашютиста, а тот снял клинок с английского десантника на Крите. У англичан хорошие ножи, а этот особенный: идёт сквозь плоть, как сквозь тёплое масло, — Хорст шагнул к нише. — Они и пикнуть не успеют.

Женя рванулась ему навстречу, загородила детей собой.

— Не смейте! Не трогайте детей! — И, обернувшись, торопливо, срывающимся шёпотом заговорила: — Родные мои, присядьте. Присядьте на корточки, зажмурьтесь. Закройте глазки и ушки ладошками, крепко-крепко. Не смотрите, что бы ни было. Всё будет хорошо. Ну! Только не смотрите…

И дети, приученные слушаться её с полуслова, присели и зажмурились, зажали уши ладонями. Пятеро маленьких сталинградцев, сжавшихся в комочки, с закрытыми глазами, ждали смерти.

Хорст усмехнулся и отодвинул Женю свободной рукой, будто ветку.

Он не видел того, что происходило у него за спиной.

Вилли стоял у самого пролома, спиной к выходу из столовой, и с интересом смотрел на нож. Из самой черноты за его спиной вдруг беззвучно выросла тень. Грязная ладонь зажала Вилли рот, рванула голову назад, и короткий клинок ударил снизу, раз и другой. Вилли осел на руки тени, неожиданно крепкие, и тень бережно, без стука, опустила его на пол.

Эмиль, держа Антошку за ворот, полуобернулся на шорох.

— Вилли?..

Тень прыгнула, словно огромная кошка. Эмиль выронил фонарь, отшвырнул мальчишку, успел наполовину вскинуть автомат, но нож уже вошёл ему сбоку глубоко в шею, по самую рукоять. Немец повалился, грохоча железом, и только на этот грохот Хорст, наконец, обернулся.

И увидел.

Упавший фонарь светил вдоль пола. Посреди столовой, над двумя истекающими кровью телами, стоял русский солдат, и в тусклом свете поблёскивал окровавленный нож в его опущенной руке.

— Ну, — сказал Гришка и шагнул вперед. — Иди сюда, фриц…

Хорст был не новичок. Он не стал кричать или хвататься за автомат, висевший за спиной: понял, что просто не успеет. Он перебросил свой длинный нож остриём вниз и молча рванул на Гришку.

Сшиблись с тихим хрипом страшной натуги. Гришка ушёл от первого замаха, полоснул в ответ, зацепил рукав. Хорст крутанулся, ударил снизу, Гришка поймал его руку своей, заблокировал нож, но при этом выронил свой. Они сцепились намертво и свалились, покатились по битому кирпичу. Ножи вылетели у обоих. Хорст оказался сверху: тяжёлый, жилистый, он навалился и обеими руками схватил Гришку за горло. Гришка захрипел, зашарил рукой по полу, ища хоть обломок.

Но Хорст давил и давил, склоняясь всё ниже. И