Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Кто-то ударил фрица камнем по затылку. Это Гришка понял по характерному хрусту лопнувшего черепа. Через миг Хорст осел и растекся на Гришке подрагивающей тушей.

Григорий с трудом, отдышавшись, спихнул с себя немца. И увидел своего спасителя.

Над немцем стояла Женя. Обеими руками она до сих пор судорожно сжимала огромный камень, с которого капала темная кровь.

Хорст лежал и мелко подёргивал ногой. Гришка выполз из-под него, сипло, со свистом хватая воздух, поднялся. Женя стояла с камнем и смотрела на него, будто не понимая, откуда булыжник взялся у неё в руках.

— Брось, — выдохнул Гришка.

Камень глухо стукнул о бетон. Женя опустилась рядом на колени, закрыла лицо ладонями и заплакала: тихо, совсем без голоса, видно было лишь подрагивающие плечи.

А в нише сидели, сжавшись в комочки, пятеро детей: глаза зажмурены, уши закрыты ладошками. Как велела тётя Женя.

Пионервожатая вдруг резко поднялась. Вытерла лицо, глубоко вздохнула и пошла к ним, обходя мёртвых. Присела, тронула каждого за плечо, мягко отняла ладошки от ушей.

— Родные мои. Всё. Можно открывать глазки. Можно. Всё хорошо. Вставайте, пойдёмте. Пойдёмте скорее.

Дети открывали глаза по одному, моргали, жались к ней. Антошка, потирая ушибленный бок, первым делом отыскал взглядом обломки своей палки и насупился. Новую искать теперь ему, конечно, не разрешат.

Гришка тем временем разрезал веревки на руках Алии. Растёр ей запястья, заглянул в лицо и, не удержавшись, выдал:

— Ну⁈ Что бы вы тут без меня делали, а?

Алия смотрела на него. Щека у неё горела от удара, губа была разбита, руки не слушались. Она подняла ладонь, и Гришка на всякий случай зажмурился: по всему выходило, что сейчас ему прилетит.

Не прилетело. Алия осторожно, двумя пальцами, сняла с его вихров застрявшую щепку и отбросила в сторону.

— Спасибо, Гриша, — сказала она.

Гришка приоткрыл один глаз. Потом второй. И заулыбался.

— Да чего там, — пробормотал он и завозился, пряча глаза: стал собирать немецкое оружие, подсумки с патронами, вернул Алие её винтовку с зарубками Крылова. — Я как рожок расстрелял по тем двоим у башни, так дворами крюка дал, слышу: тут голоса. Ну и… это. Поспел, короче. Они-то думали, что убили меня. Я вместо себя там тело выставил… ну, нашего нашел, мертвого, недавно убитого. Автомат ему оставил, в руки вложил. Они и подумали, что мне кирдык. И винтовку пришлось спрятать наспех, с ней не уполз бы… А так поспел. Фух…

— Поспел, — кивнула Алия, и руки ее мелко дрожали.

Только сейчас она вполне поняла, насколько была близка к смерти.

Через пять минут маленький отряд снова пробирался сквозь ночь. Гришка забрал свою винтовку и тащил еще трофейное оружие.

Глава 16

Семь пар ног, в сапогах, туфельках и ботиночках, старались ступать потише в темноте. В этот раз вела Алия, заминированные участки она помнила наизусть. В такой темноте сам чёрт свернул бы шею, но девушка уверенно забирала то левее, то правее, обводя маленький отряд между отметками, видными лишь ей одной. Гришка шёл замыкающим, неся на руках уснувшую Леночку. Пионервожатая Женя больше не могла ее нести, однако, испытывая муки совести, теперь стойко тащила на себе часть трофейного арсенала немцев, освободив Гришку от лишней ноши. Ни у кого сил почти не осталось, но все молча терпели. И вот, наконец, они добрались до расположения батальона Курдюка — уже перед самым рассветом.

— Стой! Кто идёт⁈ — окликнули из темноты, и клацнул затвор.

Женя дёрнулась, но тут же выпрямила плечи.

— Свои! — отозвался Гришка. — Пароля не знаем, вчера ушли, нынче вернулись! Группа Сотникова, снайперы! Кличьте Курдюка, у нас пассажиры!

За бруствером завозились, посветили пришедшим в лица и забегали. А через пару минут на дне траншеи стало тесно: поглядеть на такое сбежалось, кажется, полбатальона.

Оно и понятно, ведь из ночной темноты, с нейтральной полосы, откуда приходят только разведчики да диверсанты, на позиции вышли дети. Маленькие и серьёзные, они по одному спускались с бруствера в распростертые руки бойцов, и прокопчённые загрубелые мужики принимали их так бережно и с такими искренними улыбками, что, казалось, каждый из них, даже и не семейные, встретил здесь своего родного ребенка.

— Мать честная! — только и сказал Курдюк, обводя фонарём всю компанию. — Это откуда ж вы таких… Это что ж вы мне привели, ребятушки…

— Из немецких тылов, товарищ лейтенант, — сказал Гришка. — По подвалам прятались, натерпелись. Принимайте: пять душ, кхм, допризывного возраста и воспитательница ихняя. Всё потом доложу, а сейчас бы их накормить да отогреть.

— Накормим! — Курдюк словно очнулся. — Старшина! Поваров поднимай! Чаю, каши, всё что есть! Быстро! Глянь, тушенка там осталась?

— Нету тушенки!

— Так энзэ возьми, не жмоть.

— Есть!

Детей повели по траншее вглубь, к тёплой землянке. И тут Сенька, едва ковылявший прямо в своём коконе из плащ-палатки, встал как вкопанный.

У поворота траншеи, привалившись к стенке, сидел немолодой широкоплечий боец с хмурым закопченным лицом. Он смотрел на детей, как и все, и на лице его прыгал отсвет чьей-то самокрутки.

— Папа! — звонко, на всю траншею, крикнул Сенька. — Папка!!!

И, путаясь в соскочившей плащ-палатке, бросился к нему, протягивая худые руки.

Боец вздрогнул всем телом. А Сенька уже добежал, вцепился в шинель — и осёкся.

Вблизи стало видно: не он. Похожий, той же широкой кости, с теми же тяжёлыми бровями. Но не он.

— Вы… — Сенька разжал кулачки. Голос у него сел. — Вы не папа…

Стало тихо. Только где-то осыпалось с бруствера.

Медленно, как во сне, присел боец перед мальчишкой на корточки. Вгляделся в зарёванное курносое лицо. И все, кто стоял рядом, увидели, как у этого битого войной мужика задрожал подбородок.

— Был у меня сынишка такой, как ты… — глухо сказал он, глядя мимо. — Точь-в-точь. Курносый. Ленинград… в эвакуации, зимой ещё, под бомбёжку эшелон попал. С матерью вместе…

Он умолк на полуслове. Сгрёб Сеньку в охапку, прижал к себе, зажмурился и замер. Сенька сначала окаменел, а потом обхватил его за шею обеими руками и глухо заревел в воротник.

— Ничего, брат, ничего, — бормотал боец, гладя его по спутанным вихрам тяжёлой ладонью. — Ничего. Всё, всё. Я тут. Я тут. Ты папку потерял,