Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

class="p1">— Не успеете. Вы ведь с детишками медленно и очень осторожно пойдете. Обратно только на следующую ночь получится выйти. А если я к тому времени сменю позицию, вы меня здесь уже не найдёте. Придёте в пустой дом.

— И что ж нам, там сидеть и ждать у моря погоды?

Я задумался.

— Зачем ждать. Смотрите сюда.

Я подвёл их к стене соседнего кабинета. Там, перекошенный, засиженный мухами ещё с мирных времён, висел довоенный плакат: строгая женщина в красной косынке грозила пальцем, а по низу шла надпись большими буквами: «Уходя, гасите свет!»

— Смотрите: если мне придётся уходить отсюда, я под этим плакатом, в углу, угольком напишу номер квадрата, в котором меня искать.

— Какого ещё квадрата? — не понял Гришка.

Я разложил на подоконнике нашу карту, перерисованную когда-то от руки, а за это утро дополненную моими пометками и схематичными изображениями строений: я нанёс на неё всё, что высмотрел с этой верхотуры. Потом расчертил карандашом сетку и пронумеровал клетки, слева направо, ряд за рядом.

— Вот. Каждая клетка — квадрат, у каждого номер. Запоминайте нумерацию. Алия, особенно ты: у тебя память лучше.

— Я запомнила, — сказала она, внимательно лист разглядывая.

— Теперь дальше. — Я подвёл их к угловому проёму. — Видите, арматурина торчит из кладки? Её и снаружи видно, на просвет. Даже ночью силуэт читается.

Я подошёл, покачал прут: сидел он в кирпиче крепко. Тогда я навалился всем телом, и железо нехотя подалось.

— Гнётся. Значит так: если арматура согнута дугой — сюда не суйтесь. Здесь засада или за домом следят. Если её хорошо видно, прямая — можно заходить.

— Хитро! — восторженно выдохнул Гришка. — Главное, ты это… если жарко станет, успей пруток-то согнуть.

— Уж постараюсь.

* * *

Солнце поднялось и залило заводскую территорию до самых немецких позиций. На дальнем рубеже, если приглядеться, копошились их расчёты: в оптику их было видно хорошо, невооружённым глазом — так себе, серые точки-мурашки.

Мы разобрали приборы. Я взял бинокль, Алие достался легкий перископ, который подарил мне еще Пашка, тот сержант, подразделению которого мы с Саяном помогли.

А после началась самая нудная и самая важная снайперская работа: наблюдать, почти не шевелясь.

— Докладывай, что видишь, — велел я Гришке.

— Вижу… — Гришка засопел в бинокль. — Вижу дальний цех, крыша провалена в двух местах. Вижу трубу, на ней, вроде, наблюдатель ихний сидел, а теперь нет. Вижу дом с обгорелым фасадом, окна пустые. Пулемётная точка у насыпи, мешки свежие. Проволока в три кола перед ихним передком. Пока всё. Ничего странного не заметил.

— Вот и запоминайте. Всё, до последнего кустика. Потому что искать надо не только движение или замаскированного человека. Запоминайте саму обстановку. Появился кустик, где его вчера не было. Щель в стене стала шире или темнее. Нора была — и вдруг исчезла, прикрыли её. Любая такая мелочь означает одно: там ночью поработали руки. А чьи руки ночью готовят позицию, сами понимаете.

— Ясно, — отозвались оба.

Часа через два Гришка вдруг напрягся.

— Вижу! — просипел он шёпотом, хотя услышать нас тут никто не мог. — Вон, на высоком цехе! На углу! Тряпка болтается. Привязана!

Я перевёл бинокль. На угловой балке дальнего цеха, на самой верхотуре, трепыхался на ветру серый лоскут. Узкий, длинный, явно привязан специально, а не зацепился абы как.

— Молодец, — похвалил я. — что думаешь?

— Это что же… ветроуказатель? — Гришка аж привстал на локтях. — Точно он! По нему ветер читать! Снайпер там, на цехе! Нашёл я его, собаку!

— Погоди радоваться.

— Чего годить-то? Видно же: человеком тут привязана!

— Вот именно, Гриша. Слишком видно. — Я не отрывался от бинокля. — Пехота такую тряпочку в жизни не заметит, ей не до того. А вот опытный снайпер заметит обязательно. Выходит, вешали её для снайпера. Для меня. Понимаешь? Нам хотят показать: тут, рядом, работает стрелок.

— А вон! — Гришка вдруг подался вперёд. — Вон, гляди! Наискосок от цеха дом, в нём два пролома. Из них по нашим позициям стрелять — милое дело. И в левом проломе… ох, да это ствол торчит! Ей-богу, ствол! Или не ствол… Но похоже!

Я перевёл бинокль и сам долго разглядывал тот пролом. В тени, у самого края, действительно темнела тонкая прямая чёрточка. Ствол, палка, обломок арматуры — с такого расстояния не разобрать даже в оптику.

И именно поэтому всё сошлось. Тряпка-ветроуказатель, которую опытный глаз найдёт обязательно. А неподалёку, в удобнейшем для стрельбы проломе, приманка: не то ствол, не то палка. Смотри, снайпер, вот флажок, вот позиция, вот и хозяин выглядывает. Стреляй.

— Нет, Гриша. Это ловушка.

— Как ловушка? А ствол?

— А ствол, скорее всего, деревянный. Палка, обёрнутая тряпкой, или обломок арматуры. Нам предлагают выстрелить по нему. Мы стреляем, обозначаем себя. А настоящий стрелок лежит в третьем месте, откуда удобно бить по тому, кто клюнет. И вот его-то мы пока не видим.

Гришка длинно выдохнул сквозь зубы.

— Эх же ж… руки чешутся. Так бы и приласкал по тому пролому.

— Нельзя. Терпи. Выстрелим — детей погубим. Да и проверка лишняя не повредит: полежим, подождем. Кто дольше ждёт, тот и охотник. А кто ждать не умеет, тот дичь.

Так мы и пролежали весь день до сумерек, не сделав ни единого выстрела. Тряпка на цехе всё трепыхалась. Чёрточка в проломе не шевелилась. И где-то там, невидимый, терпеливо ждал нас тот, кто всё это развесил.

Вечером, спустившись вниз, я застал детей уже накормленными.

— В молчанку, — доложила Женя, — выиграли все: за день ни один не крикнул.

— Вот и молодцы…

— Спасибо вам, Алексей, — сказала она, когда дети угомонились. — За то, что не бросили нас.

— Да как же можно бросить, — только и ответил я.

А когда я уже поднимался наверх, меня за палец поймала маленькая ладошка. Леночка, укутанная в Женин платок, смотрела на меня снизу очень серьёзно.

— Дядя Лёша. А вы нас правда выведете?

— Правда.

— Хорошо, — улыбнулась она и, помолчав, добавила совсем уж шёпотом: — А когда вы всех фашистов прогоните, я вам свою куклу покажу. Она в бараке осталась, под кроватью. Мы же за ней вернёмся?

— Вернёмся, — сказал я. — Обязательно вернёмся.

И пошёл наверх, унося