Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— А как зовут твоего папу? — спросил я.

— Гущин, — старательно выговорил Сеня. — Гущин Степан Егорыч.

Я не стал ничего придумывать, только покачал головой.

— Не видел, братец. Не довелось.

— Эх… — Сеня шмыгнул носом. — Он сразу с рабочими ушёл, танки доделывать, когда немцы напали. Говорил: на этих танках мы им город не отдадим. Он на Тракторном нашем работал.

— А ты, выходит, знал, что там танки делают?

— Знал! — гордо просипел Сеня. — Все знали, только говорить нельзя было.

— А что с папой стало?

— Вот я и не знаю. Мама говорила: напишет обязательно. Напишет… — Сеня задумался по-взрослому. — А куда ж он теперь напишет, если мы ушли, а мамы больше нет? Дядя Лёша, вы если папу встретите, передайте: со мной всё хорошо. Что тётя Женя о нас заботится. И пусть не волнуется и крепко воюет.

У меня в горле застрял ком.

— Обязательно передам, Сеня. Если встречу. И, знаешь, я уверен: отец твой сейчас обязательно фашистов бьёт.

— Да! — просиял Сеня. — Папка у меня боевой! Я же говорю! На вас похожий!..

Женя отвернулась, шмыгнула носом, быстро вытерла щёку ладонью. Видно, знала о рабочих ополченцах с Тракторного то, чего Сеня не знал.

— Ну, чего носы повесили? — я поднялся и улыбнулся пошире. — Кушать хотите?

— Да-а! — дружно выдохнула вся мелюзга.

— Тише, тише! Первый уговор: громко не разговаривать. — Я приложил палец к губам и повернулся к Гришке: — Дуй наверх. Тащи тушёнку. Всю, что есть, на всех.

Гришку как ветром сдуло.

Ребятишки были худющие, не ели они мяска давно, хоть бы и консервированного. Пока Гришка возился наверху, я оглядел комнату. Выбрала её Женя грамотно, ничего не скажешь: окон нет, глухие стены, темнота — хоть глаз коли, снаружи ни лучика не углядишь. Если бы не Сенино сопение, даже и мы могли пройти мимо и не заметить.

Сама Женя была совсем молоденькая, девчонка ещё. Но усталость и ранние морщинки в уголках глаз говорили о пережитом пуще всяких слов. И ребятишки тянулись к ней, как к родной матери: цеплялись за пальто, заглядывали в лицо. Она не бросила ни одного. В самое тяжкое время, когда каждый сам решал, как ему выжить, она собрала чужих детей и тащила их на себе через ад.

Глубокое уважение я почувствовал к этой девчонке в изодранном пальто. Уважение и благодарность.

* * *

Кормили мы ребятишек с умом. С голодухи да после недель на сырой картошке наваливаться на мясо им было нельзя: заворот кишок обеспечен. Поэтому жир из тушёнки мы выбрали, а само мясо помельчили в котелок, прокипятили на щепочном огоньке в глухой комнате и накрошили туда сухарей. Вышло жидкое хлёбово, хоть и не слишком живописно, а самое то для отвыкших желудков.

Дети ели молча и сосредоточенно. Привыкли, видно, уже молчать. Только Леночка, самая маленькая, вдруг оторвалась от котелка и сообщила шёпотом:

— А мы морковку ели. И капусту квашеную. Много-много дней. Я на неё теперь и смотреть не могу.

— А я могу, — солидно возразил Сеня и шмыгнул носом. — Я на всё могу смотреть.

— Тише, тише, едоки, — улыбнулся я. — Уговор помните?

Женя сидела с краю и не ела: свою долю она незаметно подкладывала детям, пока я не поймал её за рукав и не заставил взять ложку.

— Спасибо вам, — тихо сказала она. — Вы не представляете, что вы для нас делаете…

Когда котелки выскребли до блеска, я собрал всех в кружок.

— Теперь слушайте меня, ребятки. Сегодня выйти уже не успеем: ночь кончается. Значит, так: сегодня отдыхаете, завтра днём отсыпаетесь, набираетесь сил. А завтра, как стемнеет, пойдём. А пока ведём себя тише мышки-норушки. Сыграем в молчанку: кто до вечера ни разу громко не заговорит, тот победил. Идёт? Сразу и начнём.

— Идёт, — нестройным шёпотом отозвалась мелюзга.

— Дядя Лёша, — Антошка, вихрастый, с облупленным носом, придвинулся ближе и заглянул мне в лицо снизу вверх. — А вы много фашистов убили?

— Много, — ответил за меня Гришка.

— А я когда вырасту, тоже солдатом стану!

— Молодец. Правда, к тому времени мы давно всех победим… Но охранять мир надо будет.

Перед тем как подняться наверх, я проинструктировал Женю: из комнаты не высовываться, детей держать при себе, по нужде — только в дальний угол коридора. На простуженного Сеньку мы отдали все три наши плащ-палатки: мою, Гришкину и Алии. Свернули из них лежанку-кокон, укутали парня так, чтоб торчал один курносый нос.

— И вот ещё. — Я достал из нагрудного кармана бумажные пакетики из своего неприкосновенного запаса, которыми разжился еще в госпитале. — Тут порошки. Аспирин, от жара. Вот стрептоцид, это если горло разболится, задышит тяжело. Разводи в кипячёной воде, давай понемногу. Всё что есть.

Женя взяла пакетики бережно, как драгоценность.

* * *

А с рассветом мы заняли свои позиции наверху.

— Сегодня наблюдаем, — напомнил я Гришке и Алие. — Стрелять нельзя. Никак.

— Даже, если снайпера увидим? — уточнил Гришка.

— Даже, если самого Гитлера.

— Ну уж, если Гитлера…

— Даже Гитлера, Гриша. — Я не улыбался. — Сам подумай. После выстрела из такого дома надо немедленно уходить: немец засечёт и накроет. А как мы уйдём немедленно? С пятью ребятишками на руках? А? Вот то-то. Поэтому правило на сегодня железное: в первый день примечаем. Оно, кстати, и вообще полезное, это правило.

— Это почему?

— Потому что в первый день ты ещё слепой. Чего-то не понял, чего-то не заметил, не срисовал. Выстрелишь сгоряча — и вылезет тебе это боком. Сначала пойми место, потом стреляй. Так что сегодня всё по плану: лежим, смотрим, запоминаем. А завтра вы уходите.

— Что? Завтра мы уходим? — Гришка так и вскинулся. — Это как это «вы»? А ты?

— А я остаюсь. Вы завтра тем же маршрутом выводите Женю с детьми к Курдюку. А я продолжу наблюдать. Повезёт — высмотрю кого-нибудь из снайперов, может, из той пятерки, про которую Семен рассказывал.

— А если не повезёт? — нахмурилась Алия.

— Тогда сменю позицию и буду искать другой подход, так сказать.

— Командир. — Гришка набычился. — Мы тебя одного не оставим. Давай мы детей сдадим и вернёмся?