Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Мой первый выстрел и будет командой, если что… Готовы? Двигаем…

Мы могли бы уйти из этого дома по-тихому. Собраться, спуститься и выбраться, как пришли, и никто бы нас даже не увидел. Холодный расчёт так и говорил: уходи, Сотников, уводи группу, не твоё это дело. А сердце почему-то воспротивилось. Да и не стыковалось кое-что. Пусть это теперь немецкая сторона, но спать вот так, беспечно, без караула, немцы бы себе не позволили. Не тот народ. И наши бы выставили часового. А эти спали, как у себя дома. Кто так спит на войне? Ума не приложу…

Спустились мы цепочкой, шли без единого звука, даже под сапоги на этот раз будто бы ничего не попалось.

У поворота в дальнее крыло Гришка сунулся было вперёд.

— Там…

— Стой, — выдохнул я ему в самое ухо. — Я первый. План такой: влетаем в комнату разом. Ты от проёма сразу влево, я ухожу вправо и держим всю комнату. В проёме не задерживаться, в нём нас на фоне видно. И будь готов сразу стрелять.

Пошли последние метры. Шаг за шагом, медленно-медленно, на носках, чтобы осколок не скрипнул, чтобы камешек не покатился. Полсотни шажков по этому коридору мы одолевали, наверное, минут десять.

И вот он, тёмный проём с выбитой, обгоревшей дверью. Из него действительно явственно тянуло сопением, да ещё с простуженным присвистом.

Я показал Гришке знаками: раз. Два. Три.

Пошли!

Мы ворвались внутрь разом, я вправо, он влево. Я вскинул фонарик и полоснул лучом по помещению, по лежащим фигурам на дощатых нарах, оставшихся, видно, тут от прежних гарнизонов.

— Хенде хох! — рявкнул я на русский манер. И сразу добавил по-немецки: — Вер рюрт, ихь шиссе! (Кто шевельнётся — стреляю!)

Фигуры завозились, стали испуганно приподниматься, таращась на свет. И тут я разглядел.

Это были не фигуры. Это были фигурки.

— Ёшкин кот! — выдохнул рядом Гришка. — Это же… дети!

Среди них была одна взрослая, женщина в изодранном пальто. Она вскочила первой и тут же метнулась к детям:

— Сюда, сюда, ко мне!

Сгребла их, обняла, закрыла собой. Ребятишки сбились в кучку за её спиной.

— Кто вы? — спросил я, опуская ствол.

— Вы… вы русские⁈ — Женщина вглядывалась в темноту за фонарём, и в голосе её было столько надежды, что у меня в груди так и ёкнуло. — Наши?

Я повернул луч, посветил на себя, на Гришку.

— Как видите… свои…

— А почему… почему тогда по-немецки кричали? — Она всё не верила.

— Потому что думали, тут немцы. Кто ж ещё спит вот так на немецкой стороне? — Я шагнул ближе. — А тут, выходит, вон кто. Как вы здесь очутились? Прятались?

И она рассказала. Сбивчиво, шёпотом, то и дело оглядываясь на детей.

Ребятишки были из заводского посёлка, дети рабочих. Когда бои подошли к городу, родителей у них не осталось: кто ушёл с ополчением, кто с завода не вернулся. А она, старшая пионервожатая, так и осталась при детях в поселковом бараке: ждала, что за ними придут. Не пришёл никто. А потом в посёлок вошли немцы, и дожидаться их она не стала: увела детей. Спрятались они сперва в разбомблённом заводском овощехранилище, его привалило, и никто не сунулся, думали, что развалины. Ели квашеную капусту, сырую картошку да морковь, благо этого добра там немало оставалось. Но подступили холода, развелись крысы, а тут ещё Сенька простыл.

— Вот он у нас теперь сопит, хрипит, как мужик взрослый, особенно во сне, — пионервожатая кивнула на парнишку лет десяти, курносого, со слипшимися от пота и пыли вихрами. — Я уж боялась, услышит кто. Вот и услышали… Но это вы.

— Сколько у тебя ребятишек? — спросил я, уже считая в темноте по головам.

— Пятеро. От шести годочков до двенадцати.

— И куда же вы шли?

— К нашим хотели пробиться. К Волге.

— К Волге… — Я покачал головой. — Там сейчас линия фронта. Вам бы назад надо было, в глубину оккупации. К мирным жителям прибиться или же в дальние посёлки пробираться, где потише. Может, приютил бы кто.

— Я… я об этом думала. — Она растерянно поправила платок. — Но нам нельзя туда было… Меня, кстати, Женя зовут.

— Алексей. Это Григорий. — Я кивнул на Гришку. У проёма, охраняя коридор, стояла Алия, и я показал на неё: — А это Алия. Не бойся, она грозно выглядит, но она с нами. А почему, говоришь, нельзя было?

Женя вдруг взяла меня за рукав и потянула ближе к детям.

— Посмотрите, Алексей. Посмотрите, кто у нас здесь.

— Ну привет, бойцы! — улыбнувшись, я повёл лучом по лицам. — Дайте-ка дядя Лёша на вас посмотрит.

Ребятишки уже не жались друг к другу, щурились на свет. И среди них я увидел двоих: мальчика и девочку, похожих друг на друга как две капли воды. Чернявые, в тёмных кудряшках, с одинаковыми огромными миндалевидными глазёнками.

— Это Абраша, — тихо сказала Женя. — А это Ривочка. Брат с сестрой.

И посмотрела на меня так, что больше ничего объяснять не понадобилось.

В оккупацию им нельзя… Их бы немцы живыми не оставили, это я думал про себя, чтобы не слышала пионервожатая, а уж тем более дети. С них бы сталось и остальных заодно порешили. За то, что вместе прятались.

— А это Антошенька, — Женя повела рукой дальше, и голос у неё чуть потеплел. — Это Леночка, самая маленькая наша. А это Сеня, вы уже слышали, как он сопит. Ну вот… теперь вы всех знаете… Вы же нам поможете, Алексей? Прошу вас.

— Обязательно помогу. Как же иначе.

— А где ваш отряд? — с надеждой спросила она. — Где остальные?

— Нет у нас отряда. Нас трое… Но поможем, конечно.

Не бросим, это точно. Как помочь — вот над чем думать крепко надо. Задание наше никто не отменял. А тут — такое пополнение…

Я повернулся к детям и присел на корточки:

— Ну, ребятки. Чтоб носы не вешали, уговор? Скоро день, что-нибудь придумаем. Выведем вас, а там через Волгу переправят. И будете в безопасности.

— Дядя Лёша, — просипел вдруг курносый Сеня. — А вы папу моего не видали? Он на вас похожий, только постарше. У него тоже винтовка. Мама