Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

перед госпиталем. Сам госпиталь размещался неподалёку, в длинном кирпичном здании какой-то бывшей конторы. Ходячих сводили по сходням под руки. Таня осторожно сошла сама и мысленно поблагодарила соперницу. И злилась на нее, и признательна была за операцию. Как сказал сопровождающий врач на барже, организм у нее молодой и крепкий, другие после таких ранений неделями не встают. Ей тоже лежать бы надо, вставать лишь в крайнем случае.

«Ну а разве это не крайний случай? — подумала Таня. — Самой сойти… у санитаров и рабочих с носилками работы и так хватает».

И первое, что она увидела на берегу, были огромные закопченные котлы. Два больших котла висели над огнём в стороне, почти у самой воды, и над ними столбом стоял пар. Пахло варёной рыбой так густо, что у Тани, не евшей толком двое суток, рот в один миг наполнился слюной. Она села на лавку, что рядами были расставлены сразу на пристани. Между ранеными уже сновали подростки, мальчишки и девчонки от десяти до пятнадцати: разносили кружки и котелки.

В свой черёд к Тане подошла рыжая девочка, худенькая, в большом, не по росту, расстегнутом полушубке, с котелком в обеих руках.

— Возьмите, тётенька. Осторожно, горячая.

В котелке была уха. Вернее, бульон. Таня глотнула и на секунду закрыла глаза. Как вкусно. Только рыбы там и нет почти. А говорили, кормят хорошо. Только потом она догадалась, почему так.

В трёх шагах, у крайних носилок, вдруг закричали:

— Врача! Врача сюда!

Над носилками склонились двое. Молодой боец, которого только что снесли с баржи, лежал, запрокинувшись, и котелок с ухой стоял возле его головы нетронутый. Врач в халате поверх ватника присел рядом, взял руку, подержал. Поднялся и пошёл к следующим носилкам, не сказав ничего.

Рыжая девчонка недолго постояла над носилками, потом молча взяла нетронутый котелок и понесла другому раненому.

Рядом пожилой боец с култышкой, получив свою кружку, заглянул в неё и жалобно сморщился:

— Дочка, а рыбки бы? Одна юшка ведь. Вона у вас её сколько, рыбы-то, — он кивнул в сторону берега.

— Рыбки вам нельзя, — строго сказала девочка, как говорят взрослые, когда повторяют за врачами. — Это белуга. Вы с голоду, вам от неё сразу худо станет. Сперва юшку пейте. Отойдёте — тогда и рыбки дадут.

Боец покорно вздохнул и стал пить мутный отвар.

А Таня посмотрела туда, куда боец кивнул. От воды к котлам подъезжала подвода, и на ней лежала одна рыбина. Целая туша больше человеческого роста, даже хвост свешивался с заднего края. А возле сарая двое мужиков в фартуках разделывали такую же: пилили тушу двуручной пилой, упираясь коленом, и пила ходила туго, как по сырому дереву. Чуть дальше, у мостков, женщины в клеёнчатых передниках потрошили рыбу помельче, и одна выгребала из вспоротого брюха в ведро тяжёлую зернистую икру.

— Икру собирают, — перехватила её взгляд немолодая пухлощекая санитарка, что записывала ходячих в тетрадку. — Чего глядишь, милая, не видала такого никогда? У нас тут рыбный день всегда. После кровопотери рыба в самый раз, так врачи и говорят. Ну-ка, фамилия, часть?

Таня назвалась. Санитарка писала, а сама всё говорила, скороговоркой, привычно:

— Рыбы здесь нынче — старики такого не упомнят. Дед Матвей, вон, что подводы гоняет, божится: вся волжская рыба от войны вниз скатилась. Наверху грохот, вода дрожит, вот она и ушла, где потише. — Она захлопнула тетрадку. — Так что ешь, милая. Тут отлежишься, врачи хорошие.

У крыльца госпиталя, поодаль от сортировочных площадок, стояла полуторка с откинутым бортом, и возле неё было своё движение: грузили какие-то фанерные щиты, узлы, коробчатые футляры.

— Артисты, — сказал кто-то из уже местных раненых, уловив Танин взгляд. — Концерт сегодня давали. Ух как поет… Аж сердце заходится.

Таня посмотрела.

От крыльца госпиталя к машине шла женщина. Она была в пальто, наброшенном на плечи, а под ним виднелось платье, тёмное и длинное, совсем не по нынешним временам. Тёмные волнистые волосы, высоко поднятый подбородок. Шла эта женщина неторопливо и спокойно, как по сцене. Так здесь не ходил никто.

Следом за ней семенил суетливый молодой человек с кофром, в каких носят баяны и аккордеоны, на ремне. Мужчина этот забегал то справа, то слева, что-то говорил, заглядывал женщине в лицо, подавал руку у борта полуторки. Руки, правда, та не приняла. Поднялась сама, села в кузове на лавку и стала смотреть поверх голов, вверх по реке, куда-то на север. Туда, где был Сталинград.

— Товарищ Звягинцева, — уважительно пояснил местный раненый, тоже глядевший на женщину. — Из саратовской филармонии, фронтовая знаменитость. А это при ней аккордеонист ейный, ухажёр. Вьётся, вьётся, а она его, гляди, и не замечает вроде как…

— Красивая, — сказала Таня. И отвела глаза. Потом снова посмотрела.

Женщина в кузове вдруг повернула голову и встретилась с Таней взглядом.

Полуторка фыркнула выхлопом, тронулась. Артистка, уловив Танин взгляд, чуть заметно кивнула ей, как кивают зрителям, прощаясь. Таня не успела ответить никаким жестом: машина уже укатила по разбитой дороге, аккордеонист в кузове что-то говорил, наклоняясь. А Тане почему-то от ее кивка стало неприятно. Она сама не поняла — почему.

— Ну что сидишь, милая? — Санитарка осторожно тронула Таню за плечо. — Идём, определим тебя в палату.

Глава 13

Выходить на очередную охоту мы собрались лишь только стемнело, выспавшись за день и хорошенько отдохнув.

Перед выходом нас напутствовал местный комбат. Командиром батальона тут оказался лейтенант, который нас встречал в первую ночь, со смешной фамилией Курдюк: немолодой и обстоятельный, до войны тянул лямку старшины-сверхсрочника, лейтенанта получил уже на фронте, умудрившись закончить краткосрочные курсы младших лейтенантов. Батальон он принял недавно: прежнего комбата убило, когда весь штаб накрыло прямым попаданием 150-мм снаряда, командиры рот выбыли по ранению, и опытнее Курдюка из командиров взводов никого не осталось.

— Вы, ребятушки, аккуратней, — говорил он, разворачивая на дощатом столе карту. — Мин тут понатыкано, страсть. Вот, глядите. — Толстый палец пошёл по карте. — Это наши минные ловушки, ставили, когда отходили: вдоль насыпи сплошняком да промеж кочегарки и трансформаторной будки. А вот тут немецкие могут быть: за литейным цехом двое наших уже подорвались. В низинку вовсе не суйтесь. Запоминайте, где ходить нельзя.

Я смотрел на карту и чесал затылок. Отметок было столько, что с одного раза не упомнишь. Копию бы переснять, да только