Точка - Алексей Сергеевич Жарков

Чертыхнувшись, Икар смахнул сообщение в дальний угол и двинулся дальше. Розовый участок, который ему следовало преодолеть, обещал скоро закончиться. Тем не менее, перед глазами его принялись настойчиво моргать огромные красные стрелки, видимо, те самые указания, которым предлагалось следовать. Странным образом они в точности повторяли маршрут, проложенный им самим до терминала. Кроме того, стрелки остались и после того, как он выбрался за пределы отмеченной на карте розовой зоны.

Возможно, подумал Икар, это один из способов захвата новых территорий, придуманных наиболее сильным кодом, например, производной класса довоенного «Лидиртэ», под управлением которого находится не только Центральный док, но и вся магистральная транспортная сеть. Одним из терминалов которой, ему как раз необходимо воспользоваться, и тогда, если он прав, это даже лучше того, что он себе представлял – надежда, что унитарное управление и единая власть вернутся, наконец, на Энджи, и нормальная жизнь восстановится.

Все эти мутанты, капитаны, чушь про вирусы. Сколько можно?

И всё же тащить до терминала свои упакованные в скафандр кости ему пришлось еще достаточно долго, по серым грязным коридорам, узким шахтам, в темноте, где стены будто оживали под лампами его скафандра, по туннелям, где свет блуждал в пустоте как ему вздумается, и лучше бы его совсем не было, а порой глаза хотелось вообще закрыть, чтобы не видеть того, что было, что лежало, что ворочалось, стонало и булькало вокруг. Кроме огромных и мелких куч полуживого мусора, мимо которых Икар старался прошмыгнуть как можно быстрее, чтобы случайно не встретиться взглядом с тем, что могло смотреть, и смотрело на него оттуда, из живых, мучительных недр, ему встречались и горы вполне бытового хлама: старая домашняя утварь, поломанные двери, засаленная разбитая мебель, сломанные нагреватели, дырявые экраны, старые рваные скафандры. Мимо таких свалок старья он проходил медленнее, рассматривая их, словно экспонаты исторического музея. Рисунок и материал обивки могли напомнить ему что-то из детства, подмигнуть его памяти, пошептаться с ней. В одной из наваленных в проходе куч он заметил рамку, пнул машинально, и та с сухим скрипом растянулась на полу, словно человек. В рамке была картина, как будто знакомая Икару, но в перевёрнутом виде не совсем понятная – вроде на ней было изображено лицо – узкое, худое и недоброе, но написано оно было не как лицо, и заметно лишь по сумме множества других, более мелких элементов. Икар пнул картину еще, чтобы развернуть другим боком. С неё слетела часть грязи. И замер от удивления. Это была картина из бара «Злой Котэ», про которую говорили, что на ней можно увидеть лицо «Бога» – «Бомбы в раю». Икар брезгливо усмехнулся – старик с белой бородой, ага… Пнул еще разок – картина ударилась об стену, сбросив остатки очисток и скорлупы – вот и лица никакого нет. Люди падают в космос из пробоины в жестянке неба, и погибают. И это всё, как ни крути. Когда картина в помоях и грязи, на ней чего только не увидишь, а уж «Бога» – первым делом. Хотя на самом деле его там нет. Видение, да и сочиняют…

Пройдя большую часть маршрута, Икар порядком устал. И когда, наконец, добрёл до терминала, более или менее похожего на приличную станцию, сел на желтые замасленные ступеньки, закрыл глаза и провалился в сон. Где-то снаружи звякнул вагон, прошелестели двери, его тело, как будто само, встало, переместилось с одного места на другое и снова пропало. Скафандр перестал пищать, и визор наполнили едва слышные завывания, шипение скорости – такие знакомые звуки, обычные, понятные, и даже приятные, добрые, несущие домой.

* * *

Липкая дрёма, наваливавшаяся на Икара не то по случаю его сильной усталости, не то по причине временного сбоя системы вентиляции скафандра, о чем то и дело поскуливал визор, погрузила его в мир, казавшийся одновременно и сном, и реальностью. Настолько незаметна была между этими мирами граница, и так явно переживал Икар все произошедшие с ним события, что, даже проснувшись от едкой трескотни ожившего инфополя, некоторое время не мог понять, где находится: в замкнутом, искаженном пространстве где-то на Хити, в ощущениях несвободы и интеллектуальной тюрьмы, или в вагоне магистрального транспорта, несущим его по рваным туннелям Энджи домой. Там, в огне и боли, или здесь – дома и в безопасности. Ему приснилось странное, будто он снова на Хити, но не в своей уютной норе с неровным полом, а будто в пузыре, из которого невозможно выбраться. Стены кругом, высокие дома, и местами видно между серыми стенами небо, но добраться до неба нельзя, невозможно, но не потому, что он слаб, а потому что запрещено. И вроде всё, как всегда, и вроде к небу и не хотелось вовсе, но когда его запретили, стало почему-то больно. И всё сознание словно пропиталось этой болью, и жалостью к себе, отчаянием утраченной свободы, словно лишили его тело рук и ног, он оглох и ослеп. Зачем тебе видеть небо, зачем знать о нём, если ты не можешь подняться к нему? Дотронуться до него. Неприятное чувство, но сон на этом не заканчивался, он становился страшнее, усиливая боль с каждым новым вдохом, поднимая её до самых страшных значений. Запретное небо вспыхнуло и жаром опустилось на кожу, обрушилось тонкими раскалёнными иглами, проникло в каждую клетку, глаза раздулись, голова раздулась, и телу захотелось лопнуть, взорваться, но перед этим – в последний миг жизни, в последний квант уходящего времени, глаза увидели, или скорее он почувствовал, как рушится всё, он умирает, горит, как жара поглощает его, он сгорает, и заодно с ним, сгорает целая планета.

Вздрогнув, Икар разлепил глаза. Вокруг метались обрывки сна, воображаемого события, которое случилось за секунду, но было растянуто на целый сон, и, казалось, долгим. Обрывки эти разлетались, перемешиваясь с реальностью, медленно в ней растворялись, поднимая из памяти то один образ, то другой, другие какие-то обрывки, что лежали у памяти на дне, или на поверхности. На мгновение перед глазами Икара возникла огромная фиолетова кнопка – звонок Ивана, который он так и не принял, который был как будто связан с его сном. Кнопка пульсировала, исчезая, рассасываясь на клочки, а за ней сложилась фраза, дребезжащая голосом, что озвучивал сообщения отца: «Вселенная умирает… когда умираешь ты».

Икар подтянулся в кресле и, открыв шлем, вдохнул прохладный обеззараженный воздух вагона. Индикатор на визоре сообщал об устойчивой связи с инфополем. Обратка со всеми своими ужасами осталась позади. Икар взглянул на время