Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

– Заглуши мотор!

Локшин нажал кнопку, и двигатель затих. Бажин вышел из машины и открыл водительскую дверь.

– Ну и что? – рассмеялся Локшин. – Завалишь меня? А хватит душка то?

Бажин открыл багажник и достал большой балонный ключ. Мысль о насилии была ему противна, но выбора, увы, не оставалось.

– Начнем сначала. Вынужден тебе кое-чего объяснить. Ты же хозяйский[48], ловить на лету такие вещи должен. Валить тебя мне и не нужно. Я тебе просто сейчас оба колена сломаю, если ты мне ничего интересного не расскажешь, и всё. Ну, посуди сам, чем я рискую? Ты ведь заявление не побежишь писать, тебе не по понятиям. А вот букеты бабам носить, – Бажин кивнул на цветы, лежавшие на сиденье, – ты потом всю жизнь только на костылях сможешь. Поэтому, спрашивать я буду только один раз. Если понял, кивни тыквой своей.

Локшин кивнул.

– Кто ты и давно ли работаешь на Лебедева?

– Несколько лет. Кто я, ты знаешь. В мусарне никогда только не работал.

– Все данные, которые ты мне предоставлял, давал тебе Лебедев?

– Да.

– Обыск утром был настоящий?

– Нет, ордер был левый. Лебедев сказал, что в доме могут быть ценные вещи.

– Почему Лебедев так заинтересован в поиске? Насколько я знаю, официально никакого дела изначально не существовало?

– Слушай, Бажин! Ты реально не вдупляешь, куда лезешь! – Локшин закрыл голову руками. – Тебе башка твоя не нужна что ли? Там такие бабки крутятся, за них ни перед чем не остановятся! Лебедев контролирует весь черный рынок предметов искусства в стране, и даже он в этой игре не туз!

– Шестерка?

– Шестерки это мы с тобой! Он король!

– Зачем вам был нужен я?

– Всё пошло не так, как планировалось! Ты должен был просто навести справки. Нужно было хоть с чего-то начать поиски ниточек, кто знал, что ты сразу так удачно попадёшь? Тебе же сказали, дело закончено, езжай в Москву, но ты с тёлкой этой зачем-то связался!

– Оставьте её в покое. Она ничего не знала о делах своего отца. Обыск показал, что у Берестова больше ничего нет, сам он сбежал. Мы можем договориться с тобой. Ты передашь Лебедеву, что я больше не интересуюсь ничем, и всё останется по-прежнему. А он никогда не узнает о существовании этой записи, – Бажин вынул из кармана смартфон и выключил запись.

– Ах ты, мразь!

– И ещё какая! Теперь мы в одной лодке, Серега! – он весело похлопал Локшина по плечу. – Как всё уладишь, звони.

Бажин бросил на асфальт тяжелый ключ и зашагал к набережной. Метров через тридцать он остановился и положил чип от машины на асфальт:

– Как отцепишься, забери брелок! Приятного вечера!

Дорога до дома Берестова заняла минут сорок. На первый взгляд слабых мест в позиции Бажина не наблюдалось. У полиции есть вопросы к Берестову. Реальный обыск, скорее всего, будет возможен только после возбуждения уголовного дела, а оснований для этого нет – все предметы взялись ниоткуда, собственников тоже нет. Лебедев и теневые структуры, которые он представляет, к нему никаких претензий иметь не могут. Если Локшин не выкинет чего-нибудь экстраординарного, конечно! Немного погодя нужно просто позвонить Лебедеву, сослаться на изменившиеся жизненные обстоятельства и уволиться к черту, не влезая больше в эти грязные дела. Пусть хоть весь Эрмитаж с Третьяковкой в частные коллекции распродаст!

Бажин набрал код на входной двери и вошел внутрь. Мира лежала на диване и смотрела заплаканными глазами в пустоту.

– Ты разве не ушла наверх спать? – удивленно поднял брови Дмитрий. – Что случилось?

– Звонили из посольства… Отец умер в Нью Йорке… Сердце.

ГЛАВА 24.

Наши дни. Санкт Петербург.

День выдался на удивление солнечным, хотя все прошедшие были очень обманчивы. С самого утра мог стучать по подоконнику дождь, потом вдруг прекращаясь, и до самого вечера было ясно. Могло быть и с точностью наоборот. Хейта сначала это порядком раздражало, затем он нашел это необычным, теперь же получал от такой переменчивой погоды удовольствие. Груз последних недель спал с плеч, его ночное приключение в особняке и эта девушка, так разумно разрешившая сложную и неоднозначную ситуацию с его, Хейта, проникновением в чужую собственность, – всё это стало пиковой точкой, апогеем, после которого он принял непростое решение. На весы упало всё – его чрезмерная усталость от вечных метаний из Флоренции в Монтекассино, утомительные перемещения за вещами, интересующими Ватикан, невыносимая рожа кардинала, с её вечным лицемерным и благонравным видом. Хейт устал. Пик его эмоционального напряжения пришелся на тот злосчастный выстрел в замке и осознание того, что Врата теперь для него закрыты. Эта роковая дисквалификация, рухнувшая на него так нежданно и так безжалостно, самым удивительным образом заставила посмотреть на своё существование под совершенно другим углом. По какой-то странной инерции он еще катился по колее привычной жизни, думал, как ему выйти на человека, лишившего его долгожданного ключа к разгадке «Деятеля», перебирал в голове варианты возвращения доступа к Вратам, прикидывал шансы на успех, но в глубине, где-то внутри себя, он чувствовал нарастающее желание закончить эту бесконечную гонку. Точку в его размышлениях поставил второй выстрел, там, в Стамбуле. Кардинал Фурье, много лет будучи Хейту неприятным, превратился в человека, вызывающего отвращение. Леваль всегда терпеть не мог никакого насилия, искренне верил в превосходство разума над грубой силой, и тем больнее для него оказалось убийство Олега, человека, виновного лишь в том, что судьба распорядилась сделать его Архонтом, избранным для чего-то большего. Словно многолетняя пелена спала с глаз Хейта в тот вечер. Он вдруг ясно ощутил, что в делах, непосредственным участником которых он является, ставки чрезвычайно высоки. В ночь, когда он пришел в себя связанным, с залепленным липкой лентой ртом, Хейт мысленно был готов к смерти. Еще слишком свежа в памяти была картина мертвого тела Олега, упакованного в черный пластиковый мешок. Такой исход был, по его мнению, чрезвычайно логичен и находился строго в канве происходящих событий. Тем не менее, ему не только оставили жизнь, его освободили, и этот факт ментально сближал его с этой девушкой… Мира, кажется? «Неприятие насилия, основанное на убежденности в превосходстве разума над силой». Звучит патетично, но в этом случае вполне уместна патетика. Тем утром он решил, что по мере сил поучаствует в её поисках. А еще он решил, что больше не работает на Ватикан. Тогда же он вставил в смартфон новую