ЮНКОР - Влад Винтер

Потрясающее, неведомое раньше наслаждение сотрясло тело вожатой, после чего она ослабела, безвольно раскинувшись на мшистой подстилке. В свете луны ее тело, казалось, светилось, и Денису был виден каждый изгиб, каждый закоулок.

Он оторвался от ее лона и, стоя перед ней на коленях, умелым движением надел на орган презерватив. Анна Андреевна лежала, закрыв глаза, но она знала, что сейчас произойдет, из-за чего ее тело мелко подрагивало в предвкушении.

Она не ошиблась: руки Дениса опустились на ее бедра, а затем, когда она уже собиралась открыть глаза, он негрубо, но решительно и властно, по-взрослому, по-мужски, вошел в нее.

* * *

Все продолжается недолго — какие-то минуты, но я убежден, что запомню этот момент навсегда. Я быстро снимаю презерватив, с радостью замечаю, что он не порвался, не слетел — молодцы, работники «Баковского завода резиновых изделий»! Завязав резинку, прячу ее глубоко в мох — стыдно, конечно, уродовать чистейшую горную природу, но да что поделать.

Анна все еще лежит передо мной, небывало прекрасная в своей лунной наготе, и я невольно думаю, что с наслаждением взял бы ее еще раз, но, — увы! — презерватива больше нет.

Вожатая садится, прикрывает упругую грудь, кивает на лежащее неподалеку платье:

— Подай, пожалуйста.

Я выполняю ее просьбу. Мы быстро одеваемся. В лесу — тишина. Ни ветерка, ни треска веток, ни уханья сыча. Все спят.

Анна одергивает платье, поправляет волосы. Искоса взглянув на меня, говорит нарочито строгим голосом:

— Уже поздно. Завтра тяжелый переход. Иди спать, Матвеев.

Все. Анны, с такой нежностью отдавшейся мне на моховой подстилке, больше нет. Анна Андреевна вернулась.

— Хорошо, Анна Андреевна, — с некоторым облегчением говорю я. На самом деле, она права: не стоит придавать случившемуся большого значения. Девушка, парень, луна, лес — все произошло естественно и не требует излишней рефлексии.

Мы возвращаемся на поляну. Тишина, неподвижность. В прогоревшем костре ни единого тлеющего уголька.

— Спокойной ночи, Анна Андреевна, — шепчу я, собираясь шагнуть в свою палатку.

Она вдруг хватает меня за руку.

— Денис… — ее голос слегка дрожит. — Этого не было. Ты меня понял?

— Понял, — киваю я.

— Никому. Ни единой душе.

— Клянусь.

Она смотрит на меня несколько секунд, и в её глазах — целая буря. Страх, стыд, но там же и что-то другое. Тёплое. Благодарное. А может, мне просто кажется.

— Спокойной ночи, — шепчет она и, отпустив мою руку, направляется к своей палатке.

Я смотрю ей вслед, с трудом веря, что только что мои пальцы сжимали эти упругие ягодицы. Анна Андреевна наклоняется, исчезает в палатке. Я стою еще около минуты, вслушиваясь в ночь, затем ныряю в свое лесное жилище.

В палатке тихо, слышно лишь сопение спящих ребят. Я снимаю кеды, ложусь на пенку, укрываюсь одеялом. Закрываю глаза и тут же засыпаю крепким сном здорового и полностью удовлетворенного юноши.

Звук пионерского горна привычно врывается в мой сон. Открываю глаза, вижу над собой брезентовый скат палатки. Затем раздается голос Владилена Львовича:

— Подъем, пионеры! Идем домой!

Борис, Леонид и Жорка Серебряник шевелятся на своих ковриках, шмыгают носами, бормочут что-то сонное. Вставать никому не хочется. В палатку проникает дух утреннего леса: слегка терпкий, настоянный на травах, и — холодный. Хочется накрыться с головой одеялом, спрятаться от лесного духа и покемарить часок-другой.

Но я пересиливаю себя и сажусь на импровизированной постели. Борис и Леонид еще не приняли неизбежное, а вот Жорка уже таращится на меня со своего места. И, честно говоря, взгляд его мне совсем не нравится.

Тут же вспоминаю вчерашнюю ночь, Анну Андреевну на мшистой перине, треск ветки у нас за спинами. А ну, если Серебряник шпионил за нами?

— Доброе утро, — говорю Жорке.

Тот скалится, но ничего не отвечает. Что ж, ну и хрен с ним, с этим заморышем. Поднимаюсь, надеваю кеды и не спеша выхожу из палатки.

А на поляне уже царит деловитая суета. Девушки оказались не такими лежебоками, как парни, и вместе с вожатыми вовсю хлопочут у костровища.

— Денис, принеси воды, — заметив меня, командует Владилен Львович. — Возьми с собой… Алису Селезневу, ей как будто сейчас делать нечего.

Анна Андреевна, нарезающая вместе с Людмилой Егоровной хлеб к завтраку, бросает на меня короткий взгляд, в котором нет ничего, кроме обычного интереса вожатой к своему подопечному. Похоже, та изумительная ночь в лесу останется для нас не более чем маленьким приключением в походе. Ну, и ладно.

Я беру большое ведро для воды и направляюсь к лесу. Алиса хватает ведерко поменьше и пристраивается рядом. Губы Селезневой слегка припухли со сна, волосы растрепались, а взгляд еще немного осоловелый. И даже заспанной, проведшей ночь в лесу на тонкой подстилке, в простых штанах и кофте, Алиса выглядит сногсшибательно, свежо и волнующе.

«Куда до нее моим бедным, изувеченным Интернетом и пластической хирургией, бывшим современницам», — думаю я, шагая по мшистой, пружинистой лесной подстилке между деревьями и кустами. В оставленном мною двадцать первом столетии забыта, а вернее будет сказать, добровольно саботирована простая истина: красива только естественность.

— Далеко еще до ручья? — спрашиваю Алису.

Она идет рядом, почти касаясь меня плечом. Ведерко в ее руке позвякивает в такт шагам.

— Да вот же он, — весело отвечает Селезнева.

Мы выходим к лесному ручью — прозрачному и звонкому. Спускаюсь к воде и первым делом мою руки и умываюсь, окончательно смывая следы поцелуев Анны Андреевны.

Алиса присаживается на корточки и тоже начинает умываться:

— Брр! Какая вода студеная!

Умывшись, мы набираем из ручья полные ведра воды. Селезнева, впрочем, назад не торопится. Ставит ведерко на каменистый бережок, смотрит на меня, улыбаясь чему-то. Мысленно вздыхаю и тоже ставлю ведро: кажется, девчонка хочет о чем-то поговорить.

Я не ошибся. Помолчав немного, Алиса начинает:

— Денис, я слышала твой разговор с Борей, ну, когда мы на гору поднимались.

Я молчу.

— Это правда, что ты из-за меня побил Анастаса?

Ну, ничего себе! Как же причудливо тасуются факты в головах у девушек! С чего Селезнева взяла, что я из-за нее схлестнулся со Швабриным? Как раз наоборот, это Анастас напал на меня из-за нее, он влюблен по уши, а вот я защищался от обезумевшего от страсти Ромео.

— Ну, я бы не сказал, что прям побил… — аккуратно говорю я, но