ЮНКОР - Влад Винтер

Я направляюсь к палатке, стараясь, чтобы походка была расслабленной, будто ничего не случилось. Внутри же все кипит. «Через час у большого дуба». Что бы это значило? Сердце колотится где-то в горле, и я физически ощущаю, как кровь приливает к щекам. Сорокадвухлетний мужик, блин. Ветеран съемочных площадок и горячих сцен. А тут — пионервожатая, несколько дней знакомства, и на тебе!

В палатке уже темно. Судя по дружному сопению, ребята уже спят. Ну, и ладушки.

Ложусь на пенку, укрываюсь одеялом. Сна — ни в одном глазу. Лежу на спине, закинув руки за голову, смотрю на светлый треугольник входа — луна сегодня необычайно яркая. Владилен Львович и Рэм Иванович, кажется, еще возятся у костра, но скоро и их голоса затихают. Тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и редкими всхрапами спящих пионеров.

Я жду. Минуты тянутся как резиновые. Наконец, когда мне кажется, что час уже прошел, тихонько сажусь на своей импровизированной постели, нащупываю кеды. Быстро обуваюсь. Осторожно, чтобы не разбудить пацанов, расстегиваю защелку на боковом кармане своего рюкзака, вынимаю и тут же кладу в карман презерватив «Баковского завода резиновых изделий». Тихо выхожу из палатки.

Но какая луна над лесом! Светло почти как днем. Костер давно догорел, только алые угли в центре костровища изредка вспыхивают искрами. Палатки — серые холмики по периметру поляны. И ни души.

Дуб стоит на восточной опушке, — кряжистый, раскидистый, настоящий богатырь. Под ногами — мягкий мох, приглушающий шаги, но я все равно стараюсь ступать бесшумно.

Она уже там. Стоит спиной к стволу, и лунный свет рисует ее фигуру — каждую линию, каждый изгиб. Анна Андреевна приоделась: на ней легкое платье, простое, ситцевое, с коротким рукавом. Волосы распущены, падают на плечи.

Во рту сразу пересыхает, а слова застревают в горле. Вожатая слегка улыбается:

— Ничего не говори. Просто подойди.

Делаю шаг, другой. Останавливаюсь в метре от нее. Сердце теперь стучит где-то в висках. Я чувствую запах духов — цветочный, смешанный с дымом костра.

— Ты странный, Денис, — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — Не такой, как другие. Я заметила это еще в первый день.

— Странный? — хрипло спрашиваю я. — В каком смысле?

— Ты как будто взрослее, чем кажешься, — она задумчиво хмурит лоб. — Не могу объяснить… Словно в тебе живет еще одна личность — более зрелая, умная и… сильная.

Прямо в точку! Как же она проницательна!

— Анна Андреевна, я не совсем понимаю о чем…

Она вдруг делает шаг вперед, и то ничтожное расстояние, что нас разделяло, превращается в считанные сантиметры. Я смотрю в ее глаза — черные в лунном свете. В них нет ни страха, ни осуждения. Только любопытство. И что-то еще.

Я больше не в силах сдерживаться, и кладу руки ей на талию. Она сразу же прижимается ко мне — всем телом, так, что я чувствую каждый ее изгиб, каждый вздох. Я наклоняюсь — Анна ниже меня — и наши губы сливаются в сладостном поцелуе. Все мысли о возрасте, о времени, о попаданцах исчезают, уходят даже не на второй, а на миллионный план. Сейчас в этом мире есть только губы этой прекрасной девушки, вкусно пахнущие дымком костра.

Мои руки спускаются с ее талии на ягодицы, Анна издает тихий, утробный звук, в котором я безошибочно распознаю сдерживаемый стон. Ее руки скользят по моей спине, задирают футболку, пальцы впиваются в голую кожу. Я вздрагиваю от желания.

Неподалеку в лесу ухает сыч. Где-то трещит ветка — может, зверек, может, ветер. Но нам все равно.

Она отстраняется, и, взяв меня за руку, тянет за дуб, в густую тень, туда, где слой мха мягок, как перина, а лунный свет почти не пробивается сквозь листву.

— Ты ведь взял ту штучку? — шепчет она мне в ухо.

— Да, — тоже шепотом откликаюсь я.

Мы делаем шажок, второй. Анна опускается на перину из мха, увлекая меня за собой. Ситцевое платье задирается, открывая длинные, загорелые ноги. Мои пальцы тут же начинают скользить по этим идеальным ногам, по этой нежной, шелковистой коже. Выше, к бедрам, еще выше. Прямо как в моем сне, тогда, в автобусе, я нащупываю под платьем трусики и медленно снимаю их. Анна издает тот самый утробный звук: ясно, что если бы в полусотне метрах от нас не спали в палатках пионеры и вожатые, лес огласил бы стон страсти.

Глава 21

Поначалу Денис Матвеев не понравился Анне Андреевне. Парнишка, конечно, красивый — высокие скулы, пронзительные глаза, мягкие светлые волосы. Немного тощий, конечно, но жилистый и широкоплечий. И выше Анны Андреевны минимум на голову.

Строго говоря, по внешности ни один парень в лагере с Денисом не сравнится, но дело ведь не только в красивой картинке. Матвеев в первую половину смены был… никакой. Мягкий, рыхлый, инертный. Ходит вечно один, с ребятами не общается. Напряженный и закомплексованный подросток.

В пионерских викторинах Денис участвовал неохотно, точно из-под палки. На вопросы отвечал невпопад и, в целом, умом не блистал.

Анна Андреевна замечала интерес Матвеева к Оле Синявиной, но про себя посмеивалась: ну куда такому увальню главная красотка и умница отряда? Оля — девушка активная, настоящая журналистка, которая горы свернет, но своего добьется.

Да и в чем проявлялся интерес Дениски к Синявиной? Смотреть исподтишка, краснеть до корней волос, когда она рядом находится? Так девушку не завоюешь!

Анна Андреевна вспомнила, как однажды при ней Оля заговорила с Матвеевым о чем-то, и тот, заикаясь, понес такую несусветную чушь, что ребята засмеялись, а Синявиной стало неловко.

Короче говоря, Денис не производил впечатление человека, который вообще понимал, зачем приехал в «Орленок». Анна Андреевна, как вожатая, любила видеть в глазах своих подопечных либо искренний интерес, либо, на худой конец, желание выделиться. У Дениса не было ни того, ни другого. Просто — присутствие. Как у мебели.

Она уже списала парня со счетов, когда случилось то утро у моря. Тот самый день, когда Денис вдруг… преобразился.

Анна Андреевна до сих пор не могла понять, что именно тогда произошло. Помнила, как Матвеев без спросу залез в море, начал тонуть. Владилен и кто-то из пионеров бросились в воду, вытащили Дениса на берег.

Анна Андреевна вздрогнула в темноте палатки, вспоминая, как Матвеев, вытянувшись, лежал на песке. Труп трупом. Даже позеленел