ЮНКОР - Влад Винтер

что через сорок лет машины начнут ядерную войну, все будет сметено. Компьютер, созданный для обороны, обретет собственное сознание и решит уничтожить остатки человечества. Сара все еще не верит Кайлу, считает его сумасшедшим.

Я рассказываю дальше. Угли в костре потрескивают. Над нами стоит полная луна.

— Кайл ранен. Сара намерена перебинтовать его рану, и заставляет Риза снять рубаху. Из кармана выпадает старая, почти истлевшая фотография — на ней она, Сара Коннор. Все тело солдата из будущего покрыто шрамами и ожогами — девушка потрясена, она понимает, что все до последнего слова, что говорил ей Риз — это правда. «Так много боли», — говорит Сара, дотрагиваясь до шрама на спине Кайла. — Как ты мог согласиться на такое ужасное задание и отправиться в прошлое?«. Кайл поворачивается к ней и говорит: 'Я прошел через время ради тебя, Сара. Я люблю тебя и всегда любил». А затем, затем они…

— Ну, понятно, чем они занялись, — говорит Владилен Львович, слегка смущаясь. — Продолжай.

Я продолжаю рассказ и заканчиваю его, когда в воздухе отчетливо разносится запах печеной картошки.

— Н-даааа, — тянет Владилен Львович. — Фантазия у тебя, Матвеев, надо сказать, богатая. Это же ты сам все придумал?

Я едва заметно киваю.

— Мне понравилось! — кричит Колька. — Вот бы фильм сняли про Терминатора!

Другие пионеры согласно кивают: чувствуется, что все еще потрясены рассказом о будущем.

— Не снимут, — говорит Оля. — Слишком мрачно.

Опять я улавливаю в голосе Синявиной нотку зависти!

— А может, и снимут когда-нибудь, — не соглашается Владилен. — Советское кино должно показывать, как там обстоят дела на загнивающем Западе.

— Тебе, Денис, надо книги писать, фантастику, — улыбается Анна Андреевна. — Будешь как Кир Булычев или Стругацкие.

— Спасибо, — искренне говорю я.

В глазах Анны Андреевны я вижу что-то теплое, но почти материнское. Или же совсем не материнское. Я отвожу взгляд.

— А картошка-то готова! — объявляет Рэм Иванович, один за другим выкатывая из углей черные клубни.

Ребятам сразу же становится не до страшилок у костра — все расхватывают картошку. Мне достаются две картофелины — крупные, горячие. Борис подбрасывает в костер целую охапку хвороста, огонь ярко разгорается, освещая почти всю поляну.

Из палаток приносим соль и корейку, девчонки тут же начинают нарезать свинину.

— Денис, держи, — Синявина протягивает мне миску с ручкой, в которой — щепотка соли и несколько кусочков корейки.

— Спасибо, — я принимаю миску, и наши пальцы на мгновение соприкасаются.

Мы с Олей возвращаемся на наши места на бревне. Очищаю картофелину до половины, открыв ярко-желтую, рыхлую мякоть. Щедро посолив, кусаю картошку.

Сидеть в лесу у костра с друзьями, слушать потрескивание костра, смотреть на круглую, ярко-желтую луну и есть картошку — горячую, пахучую, невероятно вкусную. Если бы мне кто-то раньше сказал, что я в такой ситуации почувствую себя счастливым — ни за что бы не поверил!

Я доедаю картошку, вытираю руки о траву. Сыт, спокоен, чуть устал. Хорошо.

— Пионеры, — голос Анны Андреевны разносится над поляной. — отбой! Завтра рано вставать.

— Ну, Анна Андреевна, еще немножечко! — канючит Зоя Говорова. — Еще одну песню!

— Или страшилку! — добавляет Лида Молкина.

— Хватит на сегодня страшилок, — строго говорит вожатая. — И так, подозреваю, многим сегодня приснится робот Терминатор, — она с шутливым осуждением смотрит на меня. — Завтра нам предстоит тяжелый переход, нужны силы. Всем в палатки.

Пионеры неохотно поднимаются. Кто-то забирает в себя последнюю картофелину, кто-то поспешно прощается до утра с понравившейся девчонкой.

— Спокойной ночи, Денис, — подходит ко мне Алиса. Свет луны обрамляет ее потрясающую фигуру, делает пионерку похожей на древнегреческую статую.

— Да, спокойной ночи, — словно перебивая Селезневу, встревает Оля Синявина.

Я улыбаюсь девчонкам, желаю им в ответ сладких сновидений, и те скрываются в своих палатках. Собираюсь было и я отправляться на боковую, но задерживаюсь, чтобы помочь Анне Андреевне собрать миски.

— Ты молодец, Денис, — говорит вожатая негромко. — Интересную придумал историю. Ребятам понравилась, и Владилен Львович похвалил, а это, поверь, дорогого стоит. От него не дождешься.

— А вам тоже история понравилась? — спрашиваю я, стараясь не греметь посудой.

— Понравилась, — кивает она и, помолчав, добавляет: — Только пессимистично как-то. Ядерная война, роботы-убийцы… Неужели ты правда думаешь, что такое будущее нас ждет?

— Не знаю, — я поднимаю на нее глаза. — Надеюсь, что нет.

— И правильно, — она улыбается, и в свете луны ее лицо кажется особенно красивым. — Надо верить в лучшее. И строить его. Своими руками. Знаешь, что мне больше всего понравилось в твоем рассказе?

Она берет у меня миски, идет к «хозяйственной» палатке. Следую за ней, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Они, эти пионеры, вожатые, верят в светлое будущее, в коммунизм. А я знаю, что и как будет на самом деле. Знаю, но ничего не могу об этом сказать, ни с кем не могу поделиться. Вот уж, воистину, прав был легендарный царь Соломон: «Многие знания — многие печали».

— Так что вам в моем рассказе больше всего понравилось, Анна Андреевна? — напоминаю я.

Она вскидывает голову, убирает с лица светлые волосы:

— А вот, когда Кайл Риз говорит Саре Коннор: «Я прошел через время ради тебя, Сара. Я люблю тебя и всегда любил». Я даже прослезилась, но ты никому не говори.

— Не скажу, — улыбаюсь я.

На поляне остались только Рэм Иванович и Владилен Львович, возящиеся с костром, да мы с Анной Андреевной.

— Что ж, я, наверное, пойду, — смущаясь, как подросток, мямлю я. — Спокойной ночи, Анна Андреевна.

Она кивает, но как только я делаю шаг в направлении палатке, тихонько окликает меня:

— Денис!

— Да?

— Через час у большого дуба.

Сказав это, она тут же скрывается в палатке, из которой уже доносится храп Людмилы Егоровны.

Мое сердце бьется так, что становится страшно: не откажет ли снова, не придется ли во второй раз умирать? На неожиданное предложение красивой вожатой мой организм среагировал по-подростковому, приходится это констатировать. С другой стороны, я ведь теперь и есть подросток.

— Спокойно, Дениска, спокойно, — шепчу я едва слышно. — Помни, что ты — Сергей Савин.

— Матвеев! — заметив меня, недовольно кричит Владилен Львович. — Чего стоишь