ЮНКОР - Влад Винтер

— Все проснулись? — разносится по поляне зычный голос Владилена Львовича. — А-ну, лежебоки, мы сейчас с ребятами будем вас из палаток за ноги вытаскивать!

Пара-тройка «лежебок» нехотя выползают из палаток. После построения и переклички, показавшей, что ребята из двух отрядов на месте, никто не потерялся, не заблудился, Владилен дает команду:

— Завтракаем — и в путь, ребята! «Орленок» ждет!

Рассаживаемся в плотный кружок у брезента, на котором — почти вся наша провизия. Оставшаяся с вечера печеная картошка, бутерброды с корейкой, тушенка. На десерт — черный хлеб со сгущенкой. Запиваем еду холодной водой — Владилен запретил разводить утром костер.

Завтрак проходит быстро, почти молча. Владилен Львович, жуя бутерброд, успевает инструктировать:

— Идем другой дорогой. Порядок тот же: впереди пойдем я и Анна Андреевна, Людмила Егоровна и Рэм Иванович — замыкают. Воду экономим, силы бережем. Из колонны — ни шагу в сторону.

— А почему не той же дорогой, которой шли вчера? — спрашивает Гоша Караскин, поправляя очки.

— Та дорога сложнее, хоть и короче, — объясняет Владилен, передавая Анне Андреевне сгущенку. — Здесь нам по горам особо не придется прыгать.

Но вот завтрак закончен. Мы собираем в отдельный рюкзак мусор. Владилен Львович и Рэм Иванович выливают на костровище остатки воды. Огонь давно потух, так что из кучи пепла не доносится даже жалкого шипения.

Палатки мы оставляем так как есть — собранными. Скоро, а, вполне возможно, уже сегодня, сюда придут другие отряды орлят. А мы покидаем это славное место.

После завтрака, спешно собирая в палатке «Колобок», — Анне Андреевне я, к стыду своему, соврал насчет готового к походу рюкзака, — думаю о том, что до конца смены было бы неплохо прожить здесь, в лесу, с этими замечательными ребятами. Свежий лесной воздух, здоровая еда, интересное общение… Опять же, нельзя исключать, что Анна Андреевна как-нибудь ночью снова назначила бы мне свидание под дубом.

В «Орленке» хорошо, даже чудесно, но… там меня ждет озлобленный до предела Анастас Швабрин, привлекший на свою сторону целый отряд кавказцев.

— А, ты здесь?

Поднимаю голову. Жорка Серебряник. Пришел собирать рюкзак: Борис и Леонид уже забрали свои вещи и, по всей видимости, навсегда, покинули палатку.

Черные глазки Серебряника так и бегают. Думаю: а не взять ли охламона за грудки, не спросить ли жестко: «Что ты видел ночью, стервец? Признавайся!».

Забрасываю в рюкзак полотенце, затягиваю веревку. Ну, вот и все. Прощай, палатка в лесу, спасибо за гостеприимство. Закидываю «Колобок» на плечо, не удостоив Жорку лишним взглядом.

Ребята уже строятся в колонну по двое. Хочу прошмыгнуть мимо Анны Андреевны незамеченным, но какое там!

— «Собрал рюкзак»? — едко спрашивает вожатая. — Становись с Говоровой, поможешь ей идти, если что.

Склонив голову, нахожу свое место в строю. Толстушка смотрит на меня искоса, но в ее глазах нет ни капли привычного ехидства. Наверное, устала за время похода.

Последним из палатки выскакивает Серебряник — смотрите-ка, как припозднился, бедный. Шпионить за людьми по приказу Швабрина — дело нелегкое, конечно.

Рэм Иванович загоняет Жорку в строй. Ребята в последний раз проверяют лямки рюкзаков, после чего Генка Целиков, — постоянный горнист десятого отряда, — дает сигнал «в дорогу!».

И вот мы снова в пути. Лесная тропа вьется между деревьями, солнце пробивается сквозь кроны, пятнами ложится на землю. Идем бодро, но без прежнего энтузиазма. Чувствуются, что ребятам, в отличие от меня, хочется поскорее в «Орленок». Оно и понятно: обед в столовой, горячий душ и теплая, мягкая постель — дело хорошее. Я тоже был бы в полной мере этому рад, если бы не Анастас и его армяне.

Зоя Говорова, несущая практически пустой рюкзак, идет на удивление легко для своей комплекции и даже успевает поглядывать на меня. Любуется, наверное, — я давно заметил, что толстушке Денис, этот пятнадцатилетний Брэд Питт, очень нравится.

— Дениска…

Вот, начинается!

— Ну? — спрашиваю, не удостоив Говорову даже взглядом. Не нужно ей давать даже тени надежды: зачем делать бедняжке больно?

— А ты уже решил, какой номер будешь показывать на прощальном концерте?

Прощальный концерт? Еще одна новость! Как жаль, что память Дениски почти отключилась: в такие моменты чувствую себя как слепой перед включенным компьютером.

— Нет, пока не решил, — выдавливаю из себя.

Откровенно сказать, выступления на пионерских утренниках — не мой конек, тем более, сейчас, когда голова постоянно забита Швабриным и теми каверзами, что он мне готовит.

«Скорее бы в Москву! — с некоторой досадой думаю я. — Пора уже завершать орлятское детство».

Но детство не завершается. Услышав наш с Говоровой разговор, к нам тут же пристраивается Оля Синявина. Юнкорка и будущая звезда журналистики сегодня в коротких шортах и в футболке с надписью «Орленок». Шортики весьма беззастенчиво открывают стройные, загорелые и прилично так поцарапанные о ветки и траву, ножки. Я в очередной раз ловлю себя на том, что разглядываю ноги Синявиной немного дольше, чем следовало бы.

— Я думала с Войлоковым танцевальный номер показать, но он мне все ноги оттоптал. Медведь настоящий, — сообщает Синявина, вздыхая. Взгляд ее при этом направлен на меня, и двойного толкования он не требует: все понятно, девушка нашла своего идеального партнера.

Зоя Говорова сердито сопит, но помалкивает. Все как обычно в мире женщин: появилась более статусная, да простят меня девчонки за мысленное выражение, самка, и стоящей на низшей ступени иерархии приходится убираться прочь.

Оля ждет от меня чего-то, но я шагаю молча, внимательно смотря себе под ноги — зацепиться ногой об корень и полететь с рюкзаком носом в землю — милое дело. Двое из нашей группы — Колька Ларионов и длинновязый парнишка из четырнадцатого отряда — уже по разу проследовали этим курсом, вызвав недовольство вожатых и смешки товарищей-орлят.

— Денис, а ты не хочешь станцевать со мной на прощальном концерте? — спрашивает Оля.

Лицо Зои Говоровой багровеет так, что мне становится за нее страшно — не случился бы у девчонки инфаркт.

— Я танцую еще хуже, чем Войлоков, — отзываюсь я.

И на этот раз ни на йоту не вру. Танцы — это, можно сказать, моя детская травма. А, вернее сказать, подростковая.

Все случилось в далеком во всех возможных смыслах 1998