ЮНКОР - Влад Винтер

— Спасибо, Денис! Ты поступил как настоящий пионер!

— УРА ДЕНИСКЕЕЕЕ! — срывая глотку, орет Колька Ларионов.

— Качай его! — раздается еще чей-то крик.

И вот я уже взлетаю в голубое небо под крики и радостный смех моих друзей-пионеров. Анна Андреевна — живая и невредимая — сидит на песке, смотрит на меня, и заразительно смеется.

Это ли не счастье?

Глава 24

Меня качают долго — даже голова начинает кружиться.

— Опускайте! — не выдерживаю я. — Опускайте, а то меня сейчас вырвет.

Пионеры тут же ставят меня на грешную землю.

— Молодец, Дениска! — в последний раз кто-то хлопает меня по плечу, и тут же Владилен Львович командует всем собираться в путь.

Анна Андреевна более-менее оклемалась и собирает свой рюкзак.

Я отыскиваю свои кеды, футболку, штаны. Одеваюсь, обуваюсь, набрасываю на плечи «Колобок». Все, готов в путь.

С пляжа, который вполне мог бы стать свидетелем ужасной трагедии, но благодаря Сереге Савину не стал, мы гуськом выруливаем на тропу, петляющую по полоске земли между морем, пляжем и автомобильной трассой.

Трасса в этот час практически пустая: изредка проползет в сторону Новороссийска молоковоз или легковушка. Мы идем в направлении Новомихайловского, в подбрюшье которого уютно укрылся «Орленок».

С моря дует прохладный ветер, и, несмотря на палящее солнце, идти легче, чем по лесу — под ногами нет ни торчащих корней, ни цепкого, злого кустарника.

Дикий пляж заканчивается, начинается прибрежный поселок. Тропинка ныряет ближе к трассе и, наконец, обрывается. Теперь мы идем по обочине вдоль симпатичных домиков с зелеными палисадниками. У одного дома бабка в цветастом платке вынесла стул, и, поставив рядом с собой три ведра с бурыми от спелости помидорами, занимается придорожной торговлей.

Из распахнутого окна другого дома доносится запах свежеиспеченного хлеба — мой рот тут же наполняется слюной, и я понимаю, насколько я устал и проголодался. Как ни крути, но для подросткового растущего организма пара испеченных в золе картофелин и плошка супа — это очень мало.

— Скоро «Орлёнок», — объявляет Анна Андреевна, и в её голосе я слышу облегчение. Поход заканчивается, все живы, все здоровы. Мы, пионеры, забываем, что для нас поход — это развлечение, а для вожатых — это еще и работа, это огромная ответственность и постоянная тревога.

Проходим мимо поселкового магазина, мимо остановки автобуса, и вот, наконец, знакомая стела «Костер» у въездных ворот «Орленка».

Входим в ворота. Дежурный из будки приветствует нас:

— Нагулялись, пионеры?

Ему никто не отвечает — и ребята, и вожатые чертовски устали. Следуем по мощеной набережной перед орлятским пляжем. На дорожках и в аллеях лагеря — ни души. День жаркий и после обеда орлята, надо полагать, отдыхают.

Вот и белоснежный корпус «Звездного». Из последних сил поднимаемся по ступенькам. Владилен Львович открывает массивную стеклянную дверь, и мы друг за другом вваливаемся в холл. Скидываем опротивевшие «Колобки». Девчонки и некоторые пацаны падают на стоящие в холле диванчики. Кому места на диванчиках не достается, просто садятся на пол. Я — среди вторых. Опускаюсь на прохладный кафель. Вроде бы и несложный поход, недалекий, но усталость такая, что хочется лечь прямо на пол и тут же уснуть.

Возможно, я и другие пионеры так бы и сделали, если бы не голод. Организм буквально молит о питании.

— Граждане пионеры, не расслабляемся! — усталым голосом призывает Владилен Львович. — Сложите рюкзаки в кучу, и все живо в душ! После спускаемся на ужин.

Пионеры, стеная как старики и старухи, поднимаются с диванчиков и с пола и тянутся к лестнице. Друг с другом никто особо не разговаривает — наговорились за время похода.

Я с некоторым трудом встаю с пола, кладу рюкзак в кучу и тоже направляюсь к лестнице. Правда, иду я не с таким удовольствием, как остальные ребята, ведь в комнате 217, в моем орлятском доме, меня ждет Анастас Швабрин.

К моему сожалению, и Швабрин, и Погосян никуда не испарились за время моего отсутствия. Лежат на своих кроватях, поплевывая в потолок. Синяк у Анастаса почти рассосался.

Швабрин бросает на меня злобный взгляд, но ничего не говорит и тут же отворачивается.

— Как поход, Дениска? — спрашивает Леня Рыльцов. — Колька говорит, ты себя героем проявил.

Ларионов, копошась у своей тумбочки, отзывается:

— Да, вожатую не каждый день спасаешь.

Швабрин шевелится на своей постели. Я всеми фибрами души ощущаю, как хочется Анастасу сказать какую-нибудь гадость, но он сдерживается. Помнит еще тот ночной нокаутирующий удар. Это хорошо, но память уйдет вместе с синяком.

— И как ты плавать за минуту научился, расскажешь? — продолжает Леня.

— Расскажу, — бурчу я. — Но позже.

Шагаю к своей тумбочке, достаю чистую футболку, шорты. Беру махровое полотенце и выхожу из комнаты. Ларионов увязывается за мной.

— Дениска, ребята шепчутся, сегодня ночью Швабрин с армянами тебе темную готовят, — загробным голосом говорит Колька, боязливо оглядываясь. Глаза его расширены от страха.

Надо же, вроде бы одновременно с Ларионовым из похода вернулись, а он уже успел где-то с кем-то потрещать. Ловкий парнишка, как ни крути, ушлый.

А Швабрин — в своем репертуаре. Выждал момент, когда противник устал и вымотан после похода, и собирается напасть, да еще с наемниками. Подло, но эффективно.

— Что делать будешь? — спрашивает Колька.

А что тут можно сделать? По идее, надо бы бежать из лагеря прямо сейчас — против Анастаса и целой кучи армян шансов у меня нет. Но вот куда податься? В горы? В горах медведи и другая опасная живность.

— Прямо сейчас я собираюсь принять душ, — отзываюсь я деревянным голосом. — А потом хочу почитать книжку.

— Нашел время для чтения! — возмущается Колька, но я уже не обращаю на него внимания.

Вхожу в душевую. Здесь моются несколько ребят, принимавших участие в походе. Крысиные глазки Жорки Серебряника тут же впиваются в меня. Интересно, успел уже юный шпион рассказать Швабрину о моем походе за водой с Алисой Селезневой? Впрочем, судя по всему, Анастасу уже и рассказывать ничего не надо: он твердо решил разделаться со мной.

Не глядя на Серебряника, скидываю одежду и иду в свободную кабинку. Теплый дождь обрушивается с потолка, смывая грязь, песок, пепел костра и то, что я желал бы оставить навсегда — нежный запах тела Анны Андреевны. Колька моется рядом,