ЮНКОР - Влад Винтер

«Проблемы не нужны, они сами тебя нашли», — мрачно думаю я, неторопливо поднимаясь по лестнице с фонариком в руке.

Так вот, не считая Погосяна, армянских пионеров было шестеро — два спортивных, крепких парня, три пожиже, но тоже вполне боеспособные. Шестым был юркий пацанчик лет шестнадцати — наглая физиономия с застывшей усмешкой, пустые жестокие глаза, вгрызающиеся в тебя будто две мерзкие крысы. Настоящий шакал Табаки. Звали Табаки Николом, но в лагере все называли его Колей. Из-за длинного языка и нахальства Коли даже вожатые предпочитали держаться от него подальше.

Но вот и 217-я. Беру ручку двери и на секунду замираю. Сердце бьется глухо: а вдруг армянские хлопчики уже поджидают меня за дверью? Может, лучше развернуться и мотануть из лагеря?

Не давая страху разрастись в моем сердце до неприемлемой величины, толкаю дверь и вхожу. Армян, конечно, в комнате нет. Да и как они могли бы здесь быть, если еще даже вожатского обхода не было? Нет, если они припрутся, то глубокой ночью, когда весь лагерь спит.

Колька Ларионов по-турецки сидит на своем ярусе, с тревогой глядя на меня. Леня Рыльцов и Серега Зябликов старательно отводят глаза — и это совсем дурной знак.

Швабрин и Погосян уже в комнате. Как ни в чем ни бывало лежат на своих кроватях. Анастас где-то раздобыл желтый теннисный шарик и подбрасывает его, как обыкновенно делают в тюрьме.

«Вот было бы здорово, если бы тебя как-нибудь упекли за решетку, засранец ты эдакий», — думаю я, пряча фонарик под подушку. Гурин, мой сосед, накрылся с головой одеялом и спит. Ну, или делает вид, что спит.

Быстренько умываюсь, а затем, воспользовавшись моментом, когда на меня никто не смотрит, забираюсь на свой ярус прямо в одежде, тут же укрываюсь одеялом. Нет уж, фигушки, голеньким меня Анастас больше не застанет.

— Все улеглись?

Сегодня ночной обход совершает Рэм Иванович. Он еще не успел переодеть походную одежду и выглядит очень усталым.

— Все улеглись?

— Все, — нестройно отзываются пионеры.

Рэм Иванович выходит, плотно закрывает дверь. В комнате гаснет свет.

Обыкновенно сну предшествует какая-то возня пионеров, например, перебрасывание подушками, но на этот раз все тихо. Ребята быстро засыпают.

В открытое окно льется запах цветов. Где-то в отдалении шумит море — легко, настойчиво, убаюкивающе. Спи, Дениска, спи. Скоро придут армяне, заткнут тебе рот, и…

Трясу головой, сбрасывая сон.

Вот ведь блядство, а! Иначе не скажешь. Привязался же этот отморозок Швабрин ко мне. Не дал нормально, по-человечески, отдохнуть на подростковом курорте. Приходится буквально дни считать до завершения смены, так надоел этот прыщавый засранец.

Я таращусь в темноту, мстительно размышляя, что в тот раз, когда Анастас валялся в нокауте у меня в ногах, стоило добавить ему ногой по ребрам.

С другой стороны, может быть, я преувеличиваю угрозу? Может быть, Швабрин все же усвоил урок, Серебряник не шпион, а армяне не придут сегодня ночью устраивать мне «темную»?

В коридоре раздаются осторожные шаги нескольких человек, и я крепко, до боли в костяшках пальцев сжимаю в руке фонарик Кати Бакадзе.

Глава 25

Шаги приближаются к двери. В тишине я отчетливо слышу приглушенное перешептывание. Сердце колотится где-то в горле, но дыхание стараюсь держать ровным — боксерская привычка, оставшаяся с прошлой жизни.

Дверь медленно открывается. Я вижу несколько темных фигур, одна за другой проскальзывающих в комнату. Один, второй, третий… Четвертый. Армяне. Двух нет, видать, у парней включились совесть и пионерская честь, и они отказались толпой нападать на одного.

— Пришли, ребзя? — слышу шепот Швабрина.

— Как и обещали, Анастас, — тоже шепотом отвечает один из пришедших. По писклявому мерзкому голосу я сразу узнаю Никола-Колю.

— Тсс, не разбудите остальных, — шипит кто-то, кажется, Погосян.

Темные тени неторопливо окружают мою кровать. Я слышу дыхание подростков, чую запах их пота. Волнуются, паразиты. Один из армян, самый крупный, нависает надо мной, его рука тянется к моему лицу — видимо, собирается зажать мне рот, чтобы не кричал.

Но я не даю ему этого сделать. Включаю фонарик и направляю луч прямо в физиономию здоровяка. Парень слепнет, отшатывается и в ту же секунду я со всей силы бью его фонарем по темечку. Армянин оседает на пол, не издав ни звука.

Не дав остальным опомниться, спрыгиваю с кровати. Второй армянин — тоже крепкий парень — пытается схватить меня, но я резко ухожу вниз и, выбросив фонарик вперед, словно шпагу, бью его в пах. Он хрипит, складывается пополам, и тут же получает удар локтем по затылку.

Два противника вырублены, но силы еще далеко не равны.

Пионеры проснулись и в молчаливом ужасе наблюдают со своих кроватей за разворачивающимся перед их глазами побоищем. Вступиться за Дениску, впрочем, опять некому.

— Ах ты гнида, — рычит Анастас. — Я тебя на куски порву, и плевать на все!

Я отскакиваю к окну, прямо как во время первой битвы со Швабриным. Мои противники наступают на меня, но я замечаю, что армяне уже далеко не так боевито настроены. Шакал Никол, в глазах которого — смесь злобы и страха, и вовсе, старается держаться подальше к двери.

Но вот Анастас ослеплен ненавистью, кажется, он даже не замечает фонарик в моей руке.

— Анастас, — говорю я, стараясь придать своему голосу миролюбие. — Послушай, это же не наш метод. Ты же пионер!

На мгновение Швабрин замирает, затем издает гаденький смешок:

— Да пошел ты со своей пионерией! Еще скажи, что дедушка Ленин запретил набить тебе рыло!

Так вот оно что! Только теперь я понимаю истинную сущность Швабрина! Этот говнюк, получивший путевку от школы, от района за успехи в спорте, держит за пазухой фигу. Он — ненастоящий пионер, он — ренегат. Такие в годы войны становились полицаями, власовцами. И дружки его, похоже, такие же.

Злость — настоящая, холодная, лютая, — заполняет мою душу, все мое естество — сверху донизу.

Не дожидаясь, пока мои враги сомкнутся надо мной, я бросаюсь вперед и, размахнувшись, наношу удар. Фонарик врезается точно в челюсть Швабрину, но на этот раз Анастас успевает выбросить вперед свой здоровенный кулак. Сергей Савин, скорее всего, выдержал бы этот сильный, но непрофессиональный удар толкателя ядра, однако Дениска Матвеев — это не Сергей Савин.

До того, как свет в моих глазах померк, я слышу крик Кольки Ларионова:

— Владилен