ЮНКОР - Влад Винтер

Мы заканчиваем, когда Жоркин след уже простыл. Одеваюсь и направляюсь в комнату. Несмотря на сжимающий сердце страх, сейчас все мои мысли крутятся вокруг одного — еды. Я ужасно, прямо-таки зверски хочу есть.

Анастаса и Погосяна в комнате уже нет. Может, пошли в столовку, но, скорее всего, направились на встречу в Жоркой Серебряником. Я представил, как Швабрин прижал тощего крысеныша Жорку где-нибудь в темном коридоре «Звездного» и требует от него рассказать все как на духу. Мне даже жалко становится Серебряника.

Спешно переодеваюсь и быстрым шагом выхожу из комнаты. В голове крутится одно слово: «Есть». Колька, живот которого предательски бурчит, спешит за мной.

Десятый отряд уже в столовой в полном составе. Парни, девчонки сосредоточенно поглощают пищу, приготовленную орлятскими мастерами. Слышен только звон ложек.

Колька спешит на свое место, я — на свое.

Что там приготовили наши добрые повара? Ого! На столе — кастрюля с окрошкой, картофельное пюре, котлеты, компот из сухофруктов и на десерт — творожные ватрушки. По одной на пионера.

Да это настоящий пир, а не ужин! Несмотря на то, что я ужасно проголодался, нахожу время не в первый уже раз мысленно восхититься тем, как советская власть заботилась о подрастающем поколении. И это при том, что в обычной жизни, в том же Новороссийске, жизнь представилась мне далеко не такой радужной.

Наливаю половником полную тарелку окрошки, беру кусок бородинского и принимаюсь за еду. Инстасамка подери! Да ведь это точь-в-точь такая окрошка, как готовила моя бабушка! Свежие тверденькие огурчики, редис, укроп, яйца, мелко порубленная докторская колбаса и, конечно, домашний квас, духовито пахнущий ржаным хлебом. Повара «Орленка» заправили окрошку сметаной, а не майонезом — еще один признак того, как здесь заботятся о детворе.

Ложка начинает стучать по дну. В другое время я непременно налил бы себе еще тарелку окрошечки, но не сейчас. Сейчас я собираюсь плотно, основательно поужинать, но — не более того. Я помню, что мне грозит ночью и быть объевшимся тюленем не намерен.

Кстати, смотрите-ка! Вон и Анастас с Погосяном. Прут на ужин в компании Жорки Серебряника. Глаза у Жорки красные — не иначе, ревел, бедолага.

Швабрин привычно зыркает на меня, затем — на ужинающую с четырнадцатым отрядом Алису Селезневу. Сверкает глазищами и направляется не на свое обычное место, а прямиком к двенадцатому, кавказскому отряду. Садится за один стол с носатыми парнишками, сразу же начинает о чем-то с ними шептаться.

Честно сказать, сердце мое глухо ухает, а ноги слегка холодеют. Без аппетита съедаю немного пюре, котлету. Запиваю все это компотом.

— Дениска, — подает голос Зоя Говорова. — А ты будешь ватрушку?

Если бы я был в своем обычном состоянии, никогда в жизни ватрушки бы от меня толстушка не дождалась. Еще чего!

Молча протягиваю Зое вожделенную ватрушку и на деревянных ногах направляюсь к окошку для приема грязной посуды.

Отдав посуду и поблагодарив повариху за прекрасный ужин, я выхожу из столовой. В холле — ни души. Только фикусы, как часовые, застыли у окон-витражей. Тишина, нарушаемая лишь редкими шагами и голосами из-за дверей столовой. Где-то там, за моей спиной, остался смех, звон ложек, привычная, почти домашняя атмосфера орлятского ужина. И где-то там же, за столом с армянами, Швабрин плетет против меня свою паутину.

По идее, мне нужно идти в комнату, но я не спешу. Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. На улице — вечернее небо, подернутое легкой дымкой. Кипарисы застыли словно богатыри в карауле. За кипарисовой аллеей — пляж, а дальше — море. Сегодня вечером оно спокойное, величественное. Обыкновенно созерцание моря поселяет в моем сердце покой, но не на этот раз.

«Что делать? — подобно остроклювой птичке мечется в голове предательская трусливая мыслишка. — Рассказать все Анне Андреевне, попросить о защите?».

Представить себя трусом, ябедой, настолько мучительно, что я издаю легкий стон как от зубной боли. Я, Сергей Савин, так много повидавший, столько испытавший в жизни и в буквальном смысле умерший, буду жаловаться вожатой на пионерскую травлю? Ну, нет! Никогда этого не будет.

Раздается смех — кто-то выходит из столовой. Я тихонько сажусь на диван за раскидистым фикусом — отсюда меня практически не видно.

Мимо проходят к лестнице Лида Молкина и какая-то девочка из тринадцатого отряда. Затем дверь столовки открывается, выпуская целую толпу орлят. Алиса, Борис, Леонид, Колька, Женька Войлоков, Зоя Говорова и другие идут себе в свои комнаты — разговаривают, шутят, смеются. Им хорошо, им ничто не угрожает — придут, лягут себе в свои постели. Они безмятежны.

Но нет, я не совсем справедлив. Алиса Селезнева внезапно оглядывается, ее обеспокоенный взгляд обегает холл. Кого она ищет? Не меня ли?

Но Алиса сейчас мне ничем не поможет. Я жду другую девочку.

А вот, кстати, и она.

— Катя, постой!

Катя Бакадзе оборачивается:

— Дениска! Не спится? Я думала, ты уже давно в своей комнате, а ты тут в холле шастаешь.

— Да я тебя ждал, — прыгая через две ступеньки, догоняю ее.

— Правда? — она удивленно выпячивает глаза. — И чего тебе надо?

— Послушай, Катя, — выдыхаю я. — Я тут почитать на ночь собрался. Кира Булычева. Ты не дашь фонарик?

— Фонарик? — Бакадзе кажется слегка разочарованной (неужели и этой девчонке ловелас-Дениска приглянулся?). — Ну, хорошо, — она пожимает плечами. — Идем.

Мы молча поднимаемся на второй этаж. Катя распахивает дверь 116 комнаты, и оттуда сразу же раздается визг: пара переодевающихся на ночь девчонок заметили меня. Я в некотором ужасе отворачиваюсь к окну.

— Бакадзе! Прекрати сюда своих ухажеров водить! — раздается насмешливый крик.

Катя исчезает в комнате, через пару минут возвращается.

— Держи, — протягивает мне фонарик. Тяжелый такой, увесистый.

— Спасибо, Катя! — искренне говорю я. — Ты, и правда, зыко-девчонка!

Она слегка краснеет.

— Да нет проблем, — говорит. — Обращайся.

Я улыбаюсь ей и направляюсь к лестнице по темному коридору.

— Денис! — раздается сзади.

Оборачиваюсь.

— Как прочитаешь Булычева, мне дай, хорошо?

— Хорошо, — беззастенчиво вру я.

Нет никакого Булычева, Катя. Не-ту. На данный момент у меня есть только Анастас Швабрин. И нынче ночью мне, похоже, придется почитать его немудреные «сочинения».

Армянских парней из двенадцатого, «кавказского» отряда я за время пребывания в лагере неплохо изучил. Исподтишка, конечно. Кавказцы, как известно, не любят, когда на них пристально смотрят,