ЮНКОР - Влад Винтер

* * *

Мама! Ма-а-ама! Вода рвется в нос, а мне нужна не вода, нет, не вода. Мне нужен воздух! Я хочу дышать. Мама, как же я хочу дышать! Дышать носом, дышать ртом! Я хочу дышать, хочу!

И я вдыхаю…

Я думал, если вдохнуть воды, то ты умрешь, но, оказывается, это не так. Я отрываю глаза… и с трудом верю, что я их открыл.

Передо мной лежит девушка, и эта девушка она… она голая. На ней нет никакой одежды! И она очень красивая, очень! Прямо как Оля Синявина. Хотя я никогда не видел Олю… Ну, без одежды.

Правда, лицо у этой девушки испуганное. Она как будто увидела привидение. Или там человека, восставшего из мертвых. При этом, она смотрит прямо на меня. Глаза расширенные, потрясенные.

— Сергей Станиславович! — кричит красавица, но не Оля Синявина. — Что с вами?

Но почему, почему она обращается ко мне как к какому-то Сергею Станиславовичу⁈ Я вовсе не Сергей Станиславович! Я Денис Матвеев, 15 лет! Москва, СССР! Я только что был в «Орленке»!

Я отвожу взгляд, мои глаза устремляются куда-то вниз. Я вижу голую мужскую грудь — она вроде как чужая, но при этом она почему-то… моя. А ниже мой… ну… писюн. Только он опять мой, но как будто не мой. Он большой, просто огромный, и он… стоит…

А еще…. Еще мой писюн торчит из ну… ну, как сказать… из письки этой девушки.

О! Что опять со мной? В глазах чернеет…

— Сергей Станиславович! — крик девушки доносится до меня как через толстую подушку.

* * *

Инстасамка подери! Что это? Мне приснилось, что настоящий Денис Матвеев, пионер из «Орленка», попал в мое тело, тело сорокадвухлетнего порноактера Сереги Савина? Попал в тот самый момент, как Серега принял «королевскую смерть», находясь в юной коллеге Алисе Зятько?

Так это был сон, или? Или Денис, и правда, попал в меня? Бедный малый, как я ему сочувствую! Но все же это лучше, чем просто смерть.

Я сажусь, ощущая боль во всем теле, осоловело оглядываюсь.

О, черт!

Прямо напротив меня стоит больничная койка, на которой, накрытый белой простыней, возлежит ни кто иной как Анастас Швабрин собственной персоной. Глаза Швабрина закрыты, челюсть закована в гипс, а к мощной руке толкателя ядра подведена капельница.

«Он жив вообще? — в изумлении думаю я. — И где мы? Это больница?».

Да, это больница. Больница пионерлагеря «Орленок», и я лежу в одной палате со своим непримиримым врагом. Враг повержен и как будто бы даже обездвижен, что, безусловно, хорошо.

Но что со мной?

В некотором испуге задираю простынку, которой я укрыт, осматриваю свое тело. Ноги-руки, кажется, целы, и на них даже нет синяков. Еще один приятный момент — на мне есть трусы. Если я решу бежать из этой палаты, по крайней мере, не придется светить голым задом и причиндалами.

Мало-помалу туман в моей голове проясняется, и я начинаю понимать, что же все-таки случилось. Похоже, я сломал Анастасу челюсть, поэтому он упакован в гипс. Швабрин в последний момент успел меня жестко вырубить — впрочем, чтобы жестко вырубить такое тщедушное тело, как у Дениски, ни Тайсоном ни Роем Джонсом быть не обязательно.

Нельзя исключать, что в соседней с нами палате лежат избитые мною армяне.

Но что теперь? Меня выгонят из «Орленка»? Исключат из пионеров? Или сразу — в колонию для несовершеннолетних?

Смотрю на лежащего в отрубе Швабрина — смотрю на удивление беззлобно, — и думаю:

«Вот что тебе стоило не лезть ко мне, олух ты прыщавый».

Но сделанного не воротишь — придется иметь дело с тем, что есть.

Дверь палаты открывается, входит женщина в белом халате. Медицинская сестра — полная, лет сорока, с усталыми добрыми глазами. У нее в руках поднос с какими-то склянками.

— Ну, как себя чувствуешь, герой? — говорит она не то с осуждением, не то с сочувствием.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Голова гудит, во рту — металлический привкус, но в целом, жить можно.

— Голова, — выдавливаю я сиплым голосом.

— Неудивительно. Тебя вчера сюда принесли без сознания, с подозрением на сотрясение. Врач посмотрит, скажет точно. — Сестра ставит поднос на тумбочку, возится со склянками. — А пока выпей вот это.

Она протягивает мне какую-то микстуру. Я послушно глотаю горькую жидкость, морщусь.

— А с ним что? — киваю на Швабрина.

Сестра бросает на Анастаса короткий взгляд.

— Челюсть сломана, сотрясение. Говорить не может, ходить пока — тоже. Но поправится. — Она осуждающе качает головой. — И из-за чего только вы, мальчишки, деретесь? Не могли по-хорошему разобраться? Из-за девчонки, небось?

Я молчу. Что я могу ей сказать? Что Швабрин меня третирует с первого дня в лагере? Что привел армян, чтобы устроить мне темную? Что я защищался? Слишком долго рассказывать… Да и она ведь всего лишь медсестра, а не директор лагеря и не милиция.

При мыслях о директоре лагеря и милиции меня начинает слегка потряхивать. Медсестра замечает это, кладет мне руку на лоб.

— Температуры нет. Да ты не трясись так, все будет хорошо. И с тобой, и со всеми остальными.

Улыбнувшись мне ласковой, почти материнской улыбкой, сестра выходит. Я остаюсь в палате один, если не считать бесчувственного Швабрина.

Я лежу, таращась в белоснежный потолок. Посещение медсестры не сильно меня успокоило. Как ни крути, а дело рук моих — вон оно, лежит на кровати, подключенное к капельнице. И я ощущаю свою вину за случившееся в большей степени, чем должен бы: ведь я не пятнадцатилетний мальчик, мне сорок два года, неужели я не мог как-то уладить эту заваруху миром?

— Ага, уладишь тут! — бурчу я, вспоминая вчерашнюю ночь. — Если бы не Колька Ларионов, вовремя приведший Владилена Львовича, я, вполне возможно, сейчас в коме бы валялся. Отпинали бы армяне за милую душу. Особенно шакал Никол.

Вдруг ручка на двери начинает шевелиться. Кто же там? Неужели Колька Ларионов — легок на помине? Нет! Ничего себе!

Я сажусь на постели. В палату входит Алиса Селезнева. Тихонько прикрывает дверь, закрывает защелку. С ужасом и явным отвращением смотрит на поверженного Анастаса.

— Привет!

Улыбаясь, Алиса подходит к моей кровати и садится на самый краешек.

— Ну, как ты?

— Да вроде неплохо, — отвечаю я. — Голова вот только…

— Денис!