ЮНКОР - Влад Винтер

— А Швабрин? А другие ребята? С ними как? Их когда выпишут?

— Этого, — Анна Андреевна неприязненно кивает на Швабрина. — через три дня. Баграмяна и Змеяна — через четыре.

Теперь мне, и правда, становится легче. Если про Анастаса я знал благодаря медсестре, то судьба армянских парнишек не давала покоя — все-таки одному я основательно врезал по кумполу, а второму, и того хуже — по яйцам. Искренне рад, что с ними все будет хорошо.

Но Анна Андреевна почему-то мрачнеет и говорит:

— Мне, Денис, поручено отвести тебя к Юрию Васильевичу.

Внутри меня все холодеет. Да, Юрий Васильевич Бураков, директор лагеря, во время встречи с Михалковым показался мне приветливым и добродушным человеком, но, очевидно, что по головке за драку меня не погладят.

— Не бойся, — подбадривает Анна Андреевна, хотя в ее голосе нет особой уверенности. — Все будет зыко.

— А когда мы пойдем к директору? — спрашиваю я, по-мальчишески шмыгая носом.

— Прямо сейчас, — отвечает вожатая. — Давай, одевайся.

Легко сказать, Анна Андреевна. Я-то прекрасно помню, что кроме трусов на мне ничего нет.

Вожатая, заметив мое замешательство, понимающе усмехается, выходит из палаты и возвращается с одеждой, в которой я был во время нападения Швабрина и Ко. Футболка и штаны выстираны и выглажены. Кроме того, Анна Андреевна добыла где-то мягкие больничные тапочки.

— Держи. Я подожду за дверью.

«Да чего вы там не видели», — едва удерживаюсь от глупой шуточки я.

Вожатая выходит. Я откидываю одеяло, начинаю одеваться. Швабрин лежит с закрытыми глазами, но я-то знаю, что он не спит.

— Анастас, ты все видел, — постаравшись придать голосу уверенности, говорю я. — Девчонка выбрала меня. Еще раз подлезешь — не так изукрашу.

Он отворачивается к стене.

Я надеваю тапочки и направляюсь к двери.

— Поправляйся, Анастас, — не удерживаюсь я напоследок. Позади меня раздается нечто похожее на слабое коровье мычание.

Бравада, кстати сказать, совершенно излишня. Что меня ждет после встречи с директором? Изгнание из лагеря? Пожалуй, это был бы наилучший для меня вариант — отправиться поскорее в Москву, завершив маленькую пионерскую эпопею.

Или меня исключат из пионерской организации? А вдруг, и вовсе, в кабинете Буракова меня ждет следователь по делам несовершеннолетних?

Представляю себя в детской колонии, полной таких вот Анастасов Швабриных и, честно говоря, становится не по себе. Мне повезло, как никому, — я стал попаданцем, но вот проводить свою попаданческую жизнь в компании юных отморозков совсем не хочется.

Я плетусь рядом с Анной Андреевной, полный совсем нерадостных мыслей.

— Ну, Дениска, не вешай нос, — жизнерадостно говорит она, легонько пихая меня локтем в бок.

На этот раз ее голос звучит увереннее, и я малость приободряюсь.

Время, похоже, послеобеденное. На дорожках и в аллеях лагеря — ни одного пионера. «Тихий час», конечно, ребята рассредоточились по комнатам. Как бы и я хотел сейчас быть в своей комнате, слушать треп Кольки Ларионова, смотреть, как Леня Рыльцов и Женька Войлоков борются на руках!

Между тем, мы подходим к административному зданию. Там, в глубине, находится кабинет директора Буракова — святая святых «Орленка». Бывал ли в ней кто-нибудь из орлят?

Анна Андреевна останавливается у ступенек. Она тоже заметно волнуется.

«А ведь ее тоже запросто могут выгнать из комсомола», — запоздало понимаю я.

— Ну, пошли, Дениска, — говорит вожатая и начинает подниматься по ступенькам. Я следую за ней.

Глава 27

Внутри административного здания «Орленка» пахнет мастикой и казенными бумагами. В коридоре на окрашенных бежевой краской стенах — многочисленные фотографии. На них — пионеры, вожатые. Разные годы, разные смены. Но одно неизменно — веселье и радость на лицах ребят.

Анна Андреевна следует по коридору к лестнице. Мы поднимаемся на второй этаж. Кабинет Буракова расположен отдельно, в стороне, в небольшой нише. На двери — золотистая табличка: «Директор лагеря Ю. В. Бураков».

Анна Андреевна тихонько стучит в дверь.

— Войдите! — раздается уже довольно хорошо знакомый мне приятный, но строгий голос.

Мне сорок два года, я — попаданец, бывший порноактер, бывший боксер-любитель, прошедший огонь и воду… но сердце мое все-таки уходит в пятки. Хочется развернуться и драпануть по лестнице, а затем — прочь из «Орленка». Мне пора в большой мир, где с моими знаниями меня наверняка ждет удивительная, полная приключений, жизнь.

Думаю, если бы рядом со мной не было Анны Андреевны, наверное, я бы сбежал. Но — я не мог подвести свою вожатую, не мог подвести ту, что подарила мне «лесную луну».

Мы входим. Кабинет просторный, но не помпезный. Массивный письменный стол, на нем — советский флажок на подставке, телефон с круглым диском, стопка папок. Вдоль стен — стеллажи с книгами (сразу бросаются в глаза золотистые буквы «Ленин» на корешках), на окнах — кремовые тюлевые занавески.

У окна, словно бы спрятавшись за раскидистым фикусом, стоит Юрий Васильевич Бураков. Сегодня он не в костюме, а в простой светлой рубашке, рукава которой он подвернул. Выражение лица директора не обещает мне ничего хорошего: Бураков выглядит разозленным и усталым. Под глазами — синие круги, щеки небритые, волосы взлохмачены.

— Здравствуйте, Юрий Васильевич, — робко говорит Анна Андреевна. — Я привела…

— Да-да, Матвеев, — перебивает Бураков, пристально глядя на меня. — Присаживайтесь оба.

Мы садимся на стулья для посетителей — массивные, надежные, обитые красным войлоком. Директор не спеша обходит дубовый стол, тяжело опускается в кресло, некоторое время смотрит на нас усталыми глазами.

— Ну и заварил ты кашу, Матвеев, — наконец произносит он. — У самого-то как самочувствие? Жить будешь?

— Буду, Юрий Васильевич, — тихо отвечаю я.

— Бу-удешь, — протяжно говорит он. — А вот у Швабрина — перелом челюсти. Да и у Баграмяна и этого, как его…

— Змеяна, — подсказывает Анна Андреевна.

— Да, Змеяна. У них тоже дела обстоят плачевно. Как такое могло вообще произойти? Здесь, в «Орленке»⁈

На шее Буракова раздуваются вены — он явно очень, очень сердит.

— Вы же пионеры, вы — орлята! — директор в сердцах бьет по столу двумя кулаками. Впрочем, не очень сильно. — Где товарищество? Где плечо, подставленное другу? А если война? Если война, Денис?

Я молчу, повесив нос. Что тут скажешь? Разве что правду: негодяй Швабрин с первого дня прицепился к слабосильному Дениске, всячески его третировал.