ЮНКОР - Влад Винтер

Когда Денис, ставший вдруг мужественнее и сильнее, дал агрессору отпор, Анастас привлек на свою сторону армянских подростков, которых хашем не корми, а дай кому-нибудь намылить шею.

Но я молчу. Ябедничать я не собираюсь. Тем более, при Анне Андреевне. Понимаю, что это — натуральное ребячество, глупость, но все же.

Директор делает паузу, вынимает из кармана носовой платок, вытирает вспотевшее лицо.

— А ведь я следил за твоими успехами, Матвеев, — признается Юрий Васильевич, вздыхая. — Михалков, статья о Новороссийске, а главное, — он бросает короткий взгляд на Анну Андреевну. — спасение нашей вожатой. Думали даже твое фото в коридоре административного корпуса повесить!

— Если бы не Денис, — начинает было Анна Андреевна, но Бураков прерывает ее властным жестом.

— Теперь это уже не важно, — качает он головой. — Я свое решение принял и его не изменю.

Юрий Васильевич садится за стол, открывает ящик, вынимает бумагу. Сверху виден герб «Орленка» — мальчишка в буденовке, ниже зловещая надпись, которую мне не составляет труда прочесть:

«Приказ об отчислении».

Директор кладет бумагу перед собой, смотрит на меня.

— Так вот, Денис. — говорит он усталым голосом. — Ты едешь домой!

Анна Андреевна издает слабый стон, как от зубной боли.

— Да, едешь прямо завтра. Швабрин, Баграмяна и Змеян за участие в драке также поедут восвояси, но после того, как восстановятся. Приказ, как видишь, уже готов.

Он потрясает в воздухе бумагой.

— Но, Юрий Васильевич!

— Никаких «но», Анна Андреевна, и скажите еще спасибо, что я не написал письмо в школу Матвеева, не предложил исключить его из пионеров!

Моя вожатая склоняет голову, но это вовсе не жест согласия, нет! Это — жест упрямства.

— Тогда, Юрий Васильевич, — твердым голосом заявляет Анна Андреевна. — прошу вас уволить меня.

Бураков изумленно смотрит на нее.

— Анна Андреевна! Выгораживать хулиганов — это совсем не по-комсомольски.

— Я не считаю Дениса хулиганом, — твердо говорит вожатая.

— Анна Андреевна, — шепчу я. — Не надо.

Она отмахивается, как от назойливой мухи, упрямо смотря на директора.

— Ну, что же, — беззлобно вздыхает Бураков, вынимая из стола лист бумаги. — Пишите рапорт.

Он протягивает листок Анне Андреевне, но та не успевает его взять. В дверь стучат. Сначала — тихо, затем — громче.

— Кто там еще? — удивленно пожимает плечами Юрий Васильевич. — Ну, войдите!

Дверь распахивается, и кабинет директора тут же наполняется неожиданными визитерами. Колька Ларионов, Лида Молкина, Сема Жигунов, Катя Бакадзе, Майя Карпова, Зоя Говорова, Лена Гурина, Генка Целиков, Гоша Караскин, Юрка Кротов и Женька Войлоков. В общем, почти весь мой десятый отряд! Здесь же и пионеры из моей комнаты — Леня Рыльцов, Сережа Зябликов, Игорь Гурин и другие ребята.

А впереди всех — две девчонки. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся от быстрого бега Алиса Селезнева и Оля Синявина.

— Юрий Васильевич! — выпаливает Алиса. — Денис Матвеев ни в чем не виноват!

Оля тем временем протягивает Буракову какую-то бумажку. Тот берет ее в руки, надевает очки в роговой оправе и начинает читать:

— Коллективное письмо директору лагеря «Орленок» Буракову Юрию Васильевичу от пионеров.

Мы, пионеры десятого отряда лагеря «Орленок», а также присоединившиеся к ним пионеры других отрядов, заявляем, что Денис Матвеев действовал в целях самообороны, защищая свою честь и достоинство, неоднократно подвергавшиеся нападкам со стороны пионера Анастаса Швабрина.

Многие из нас были свидетелями, как Швабрин не по-товарищески вел себя с Денисом, унижал его, угрожал ему, а в ночь на 19 августа привёл в комнату 217 четырёх пионеров из двенадцатого отряда с целью избиения Матвеева. Однако Денис смог постоять за себя, с применением подручного средства самообороны (фонарик).

За время смены в «Орленке» Матвеев проявил себя как надежный товарищ, храбрый, честный и благородный пионер, который всегда готов прийти на помощь.

Мы просим вас, Юрий Васильевич, не отчислять Дениса Матвеева из «Орленка» и не применять к нему других взысканий!

Подписано. Николай Ларионов. Алиса Селезнева. Екатерина Бакадзе… — Бураков поднимает глаза. — Ну, и прочие.

Директор медленно снимает очки, протирает их платком, надевает снова. Смотрит на меня, на Анну Андреевну, затем — на ребят, заполонивших его кабинет.

Лицо директора из строгого и непримиримого становится удивленным и задумчивым:

— Вот значит, как… — тянет он.

— Да, именно так, Юрий Васильевич, — горячо заявляет Оля Синявина. — Мы все видели и слышали, как Швабрин травил Дениса. С первого дня! А накануне драки многие слышали, как он подговаривал армян.

— Юрий Васильевич, — Анна Андреевна поднимается со стула. — Я как вожатая десятого отряда подтверждаю: ребята говорят правду.

Бураков опускается на кресло. Долго молчит. Затем берет в руки приказ об отчислении, лежащий перед ним, и разрывает его на части. Клочки летят в урну.

— Так, — директор берет в руки книгу с золотыми буквами «Ленин» на корешке. — А теперь все живо отсюда! Мой кабинет не резиновый.

Пионеры устремляются в дверь. Я направляюсь было к выходу со всеми, но раздается голос Буракова:

— А ты, Матвеев, останься.

«Прямо как в 'Семнадцати мгновениях», — невольно думаю я, но мне совсем не до смеха. Я уж думал, все кончено.

Алиса, проходя мимо, бросает на меня короткий взгляд — в нем и обида, и надежда, и что-то еще, чему я затрудняюсь дать название.

Наконец, мы остаемся с директором один на один.

Бураков встаёт, подходит к окну. Смотрит на кипарисы, на синеющее вдали море.

— Знаешь, Матвеев, — говорит он не оборачиваясь. — Я ведь и сам по молодости дрался. Крепко дрался, до выбитых зубов. В армии это было, на границе. — Он замолкает, словно вспоминая что-то далёкое и личное. — Но здесь-то — не граница. Здесь дети. И моя задача — чтобы никто из вас не пострадал.

— Я понимаю, Юрий Васильевич.

— Понимает он, — Бураков усмехается, наконец поворачиваясь ко мне. — Но, в тебе, Матвеев, есть сила, есть стержень. Пионер ведь, как ни крути, должен уметь за себя постоять. И хулиганам дать отпор — это по-пионерски.

Директор снова возвращается к столу и берет в руки книгу.

— Ты крепкий парень, Денис, — говорит Юрий Васильевич без тени улыбки. — И Михалков тебя хвалил. Возможно, ты далеко пойдешь.

Я стою как истукан, не зная, что сказать.

— Ну, ступай, — говорит Бураков. — И старайся