Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

тут, еще до Алариха, сразу после свадьбы. Тогда этот дом кипел жизнью. В его окнах торчали лица кумушек, по стенам лезли вверх черные крысы, а из подъезда било острым запахом мочи. Но тогда она вдыхала его с наслаждением, потому что это был запах золота. Инсула давала восемьдесят солидов в хороший год. В год похуже — шестьдесят-семьдесят. Все их кампанское имение дает лишь втрое больше.

— А ведь тут было шесть этажей! — по ее щеке прокатилась злая слеза. — Шесть и чердак! А осталось всего четыре! Проклятая рвань. Они сожгли наш дом! Топили жаровнями зимой и устроили пожар. Четыре этажа уцелело, а когда мой муж приехал сюда, от дома уже ничего не осталось. Одни стены стояли. Все доски и бревна украли! Они грелись нашим горем. Это было десять лет назад…

— Плохие времена тогда наступили, госпожа, — тактично намекнул Марк. — Готы стояли у города. Каждая палка на вес золота была. Люди замерзали в своих домах. Нельзя винить их за это.

— Пусть бедняки заботятся о себе сами, — пожала плечами Евдоксия и зло добавила. — Чернь плодится без остановки, как мыши в амбаре. Они лишили нас средств. Через год сгорел дом у Номентанских ворот, а следом за ним — последняя инсула. Тоже тут, в Субуре. Не знаю, почему… Видно, боги тогда разгневались на нас. Наши жертвы показались им скудными.

— Люди погибли, госпожа? — спросил Марк.

— Никогда этим не интересовалась, — равнодушно ответила Евдоксия и дала команду. — Пошли отсюда! Я скоро умру от этой вони.

Они пробрались через переулки Субуры прямо к Виминалу, где стояла церковь Пуденция. Благородные дамы спустились с носилок, и Марк со свистом вдохнул, оценив стройную фигурку Меммии Сабины. Девушка сильная и гибкая. В старых семьях женщины еще играли в мяч, а не сидели взаперти день-деньской. Белоснежные платья с пурпурной оторочкой резко контрастировали с небогатыми одеждами горожан. Сенаторы и чиновники тоже бывали здесь, но больше на воскресной службе, а не в будни. Сегодня Евдоксия и ее дочь притягивали к себе всеобщее внимание.

— Мама, как тут красиво! — выдохнула Сабина, увидев мозаики свода, откуда на нее смотрел Иисус и апостолы.

— Да, новое все, — поджала губы Евдоксия. — Много золота потрачено…

— Я святого отца приведу, — сказал Марк и оставил женщин в центральном нефе, где они рассматривали образа и фрески на стенах.

Пресвитер пришел через четверть часа.

— Значит, все-таки самой августе, — отец Филипп озадаченно гладил пегую бороду. — Удивительные вещи я слышу в последнее время. И каждый раз где-то рядом появляется Марк, сын Тита. Что же, госпожа, я отдам вам евангелие. Пусть на благое дело пойдет. И в цене уступлю. Марк сказал, у него всего двадцать солидов. Но так и быть… Ждите здесь, высокородные дамы.

Пресвитер вернулся через несколько минут, бережно прижав к груди книгу, завернутую в полотно. Он развернул ее и гордо показал на рисунки, которыми был украшен кодекс.

— Это евангелист Лука, — с нежностью сказал он. — А это Матфей. А это Иисус вкушает хлеб и вино со своими учениками…

— Ах! — Сабина в восторге приоткрыла рот. — Матушка, какая красота! Такое не стыдно августе преподнести.

— Хм, действительно, — с интересом рассмотрела книгу Евдоксия. — Это достойный подарок. Правда, обложка из простой кожи…

— Марка попросите, он устроит любую обложку, — отмахнулся пресвитер. — Таких кодексов на весь Рим всего несколько штук. А этот я у блаженнейшего папы выпросил! Но Марку отдам, так и быть.

— Да что в нем такого? — не выдержала Евдоксия, глядя на юношу, крестившегося перед образами (3). — Он же мальчишка-пекарь! Просто ушлый проходимец из Субуры.

— Не совсем так, госпожа, — покачал головой пресвитер. — Господь наградил его добрым сердцем и острым умом. Люди уважают его. И я его уважаю. Это евангелие я отдаю ему, а не вам. Не желаете отстоять службу, высокородная матрона? Послушайте проповедь.

— Пожалуй, — нехотя согласилась Евдоксия, которая не могла отказать жрецу нового бога, захватившего Рим. Это было бы по меньшей мере невежливо.

— Любезный Марк! — повернулась она к подошедшему пекарю. — Мы сможем украсить эту книгу серебряным окладом? У меня есть простая чаша. Ее можно переплавить.

— Конечно, госпожа, — улыбнулся Марк. — Устроим. Обошьем серебряным листом, выбьем на нем святых и даже надпись сделаем: благородному юноше Флавию Плациду Валентиниану от Меммия Руфина, славнейшего мужа. Будущий август откроет священную книгу и вспомнит ваш род. И, поверьте, такое евангелие станет последним, с чем он расстанется. Все эти золотые блюда и чаши просто переведут на монету, когда нечем будет платить солдатам.

— Мама, — шепнула Сабина, когда Марк отошел подальше. — Давай возьмем его в Равенну. Я начинаю верить, что у него получится устроить прием августы Галлы. Он такой… необычный.

— Все это выглядит безумно, доченька, — процедила растерянная Валерий Евдоксия. — Пусть идет. Мы ведь все равно ничего не теряем. Попросить о помощи родственничков я всегда успею. Знала бы ты, как мне этого не хочется…

1 Кодексами называли книги современного формата, с прошитыми листами и деревянными обложками, обтянутыми кожей. Они в описываемое время уже существовали. Книги с иллюстрациями тоже появились, но стоили невероятно дорого.

2 Moriar, si… — «пусть я умру, если…». Зафиксированное в текстах римское самопроклятие. Аналог русского «чтоб мне пусто было» или «провалиться мне на этом месте».

3 В это время еще не было канонических икон. Священные образа служили скорее иллюстрациями к сценам из Священного Писания. Строгие каноны иконописи появились позже.

Глава 21

В Равенне они оказались уже к концу лета. Благородные дамы тряслись в своем возке, запряженном четверкой мулов, и непрерывно болтали. Марк шагал рядом, пытаясь развлечь их игрой на пандуре. Сблизиться с вожделенной Сабиной хоть на волос у него не вышло. Их отделяла непреодолимая стена. И если между ним и Флорой эта стена была ледяной, то между ним и Сабиной — скорее сложенной из дикого камня. Теплого, приятного на ощупь, но совершенно неприступного. Марк даже загрустил, понимая, сколько времени потратил напрасно.

Это все воздержание, тосковал он. Правильно отец говорил. Надо было девку почище найти и излить посильно. В прямом смысле… И чего я за ней увязался? Сенаторы и пекари — это два разных мира. Они не пересекаются и, уж тем более, не скрещиваются. Он знал это и раньше. Дурак.

Ну и ладно, подумал он, глядя на приближающиеся стены Равенны. Лишь бы Аэций был на месте. И лишь бы у него всё было хорошо. Иначе вся эта затея провалится.

Германцы у ворот махнули рукой — сенаторский возок досмотру не подлежал.