Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Если все получится, я могу прийти к святейшему еще раз? — Марк посмотрел Бонифацию прямо в глаза.

— Безусловно, — кивнул тот. — Но я сочту это чудом.

— Благодарю за милость, блаженнейший, — глухим голосом произнес Филипп. — Я приношу свои извинения за этого юнца. Воистину, я начал ошибаться в людях.

— Ничего, Филипп, — покачал головой Бонифаций. — Я на тебя не сержусь. Безупречен лишь господь-вседержитель, а мы с тобой грешные люди. Всем нам свойственно ошибаться.

Они вышли из кабинета, пятясь назад и кланяясь, а когда вышли, пресвитер Филипп быстрым шагом пошел по коридору, не оглядываясь. Его прямая, как палка, спина излучала такой гнев, что Марк даже поежился.

— Не верит, — грустно усмехнулся Марк. — Что же, я его понимаю. Звучит дико, но это ведь и в самом деле несложно… Надо догнать.

Отец Филипп шагал так быстро, что юноша едва поспевал следом.

— Не ходи за мной, негодяй! — рыкнул пресвитер, но Марк все равно шел.

Они вышли из Латеранского дворца, миновали ворота и молча спустились к подножию Целия. Лишь возле старой цистерны отец Филипп резко остановился и заорал:

— Ты хоть понимаешь, что натворил, ослиная твоя голова?

— Понимаю, — кивнул Марк.

— Нет, не понимаешь!!!

Филипп повернулся к нему. Он осунулся и как будто постарел в один момент. Едва заметные морщины у рта стали резкими и глубокими.

— Ты дал слово епископу Рима.

— Дал, — согласился Марк.

— Во имя святого Петра!

— Ага.

— А теперь скажи мне… — голос пресвитера дрогнул. — Что ты собираешься делать?

Марк помолчал немного, а потом неохотно сказал.

— Есть одна мысль. Она у меня давно в голове крутится, с прошлого года. Но я вам ничего не скажу. Вам она не понравится.

Филипп так и застыл, не веря своим ушам, а потом медленно поднял посох.

— Святой отец…

— Нет, ты скажешь!

Посох опустился Марку на плечо. Марк поморщился. Не больно, скорее обидно.

— Я за тебя поручился! — Еще удар. — Перед папой!

Посох заходил по крепкой спине пекаря с недюжинной силой, но вдруг выпал из рук пресвитера. Филипп устало сел на бордюр и закрыл лицо.

— Господи… что же я наделал… Если ничего не выйдет, смеяться будут не над тобой. Ты просто сопляк. А меня ты с дерьмом смешал. Нотарий папы уже по всему Латерану мой позор разнес.

Марк опустился рядом, и несколько минут оба сидели молча. По дороге лениво прогрохотала телега с кирпичом, потом прошла женщина с кувшином, а за ней пробежала стайка мальчишек. В соседней Латеранской базилике начали читать псалмы.

— Святой отец…

— Ну? — с опустошенным видом посмотрел на него Филипп.

— Неужели вы считаете, что я самому папе пустые слова скажу? — укоризненно посмотрел на него Марк. — Да как вы такое подумать про меня могли? Люди… Чего они больше всего боятся?

Филипп устало посмотрел на него.

— Голода боятся.

— Это понятно, — кивнул Марк. — А еще?

— Болезней, варваров, суда Божия…

— Нет, все не то, — Марк покачал головой. — Я про всех говорю. Про богатых, бедных, торговцев, мастеров… Про всех.

Пресвитер задумался.

— Боятся деньги потерять.

— Вот! — Марк резко поднял голову.

— Что «вот»? — недовольно посмотрел на него пресвитер. — Ты чего в загадки со мной играешь, негодяй такой?

— Деньги! — улыбнулся Марк. — Все люди одинаковы, святой отец. Они боятся остаться ни с чем.

— Объясни, — Филипп нахмурился.

Марк наклонился совсем близко и прошептал несколько слов. Филипп сначала ничего не понял, а потом лицо его медленно вытянулось.

— Нет!

— Да! — Марк с довольным видом кивнул.

— Но это же ложь! — отец Филипп вскочил и гневно затряс бородой.

— Это всего лишь слух.

— Нет! Ничего не выйдет, — решительно махнул рукой пресвитер, а потом снова сел рядом и закрыл лицо ладонями. — Господи… Неужели люди должны такой дорогой к тебе прийти? Они действительно в подобное поверят?

— Да они поверят и не в такое, — уверил его Марк. — Еще и от себя приврут.

Отец Филипп ничего не ответил, только тяжело вздохнул.

— Ступай домой, изверг рода человеческого. Помру я от твоих выкрутасов.

— Благословите?

— Не стану я тебя на постыдное дело благословлять.

Отец Филипп нахохлился, став похож на мокрого воробья. Марк виновато улыбнулся и склонил голову. Пресвитер долго смотрел на него, но потом все-таки перекрестил.

— Иди уже… плут. Делай, что задумал. Пусть это будет во славу Божию… Позор на мою седую голову! С кем я связался под старость лет! С мальчишкой, лгуном! Воистину демоны помутили мой разум.

* * *

— Кто хочет заработать силикву? — спросил Марк, выстроив десяток разносчиков пирогов. — Все? Не удивлен. Заходим в пекарню и закрываем двери.

Когда крепкие мужики с сумками зашли в лавку и закрыли ее изнутри, Марк с самым таинственным видом заявил.

— Я вчера в префектуре был. И там услышал кое-что. Вам это нужно будет на улицах повторить. Но аккуратно. Не так, как будто вы это точно знаете, а как будто от какого-то писца слышали. Вы пирог доставили, а он человеку за столом сказал…

— Надо сплетню распустить, хозяин? — понимающе оскалились разносчики. — И ты за это целую силикву дашь? Согласные мы. Чего брехать надо?

В тот день Марк к Пуденцию не пошел, проводя время в пекарне. И на следующий день не пошел тоже. Он нырнул в работу, как глубокий омут, где можно спрятаться от самого себя. Страх. Жуткий страх почти парализовал его мысли. В то время, когда он не пек хлеб, то просто ходил из угла в угол и грыз ногти. Ни отец, ни мать, ни сестры не понимали, что с ним происходит. А потом и лезть к нему перестали, потому что Марк начал срываться, чего за ним раньше не водилось. Ногти закончились на второй день, он сгрыз их до мяса. Многообещающая мысль уже не казалась ему такой уж удачной. Но, не смотря его на страхи, по Риму уже поползли зловещие слухи. Одних они испугали до дрожи, а других, напротив, обрадовали. Люди перешептывались на углах, боязливо поглядывая на прохожих. Каждый второй говорил:

— Всеми богами, заклинаю! Только никому!

— Юпитером Капитолийским клянусь! — горячо отвечал собеседник и тут же бежал к соседней лавке. Туда, где торговал зять, брат или отец. Потому как в Городе понятие «никому» не включало в себя родню и близких друзей. Так тайна, которую на рассвете понесла по Риму сущая горстка людей, к закату второго дня выплеснулась за Тибр, в четырнадцатый район, а к закату дня третьего ее не знали только глухие и неразумные дети.

— Слышали? — шептались люди.

— Да слышали, — морщились их собеседники. — Хрисаргир на язычников, пелагиан и ариан возложат. Людям