Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Святой отец, благословите, — поклонился Марк.

— Отойдем в сторонку, — шепнул тот. — Завтра в полдень ты идешь на прием к блаженнейшему папе. Сходи в термы, Марк, надень новую одежду и постригись. Ты должен выглядеть как человек, на которого его святость может положиться.

1 В начале V века трибун был одним из высших офицерских чинов римской армии. Он мог как командовать отдельной воинской частью, так и состоять при штабе магистра или служить при императорском дворе, выполняя особые поручения. Источники ничего не сообщают о карьере Аэция до смерти Гонория в 423 году. По мнению ряда историков, к этому времени он уже занимал должность комита доместиков — начальника императорской гвардии. Молодые аристократы росли в чинах постепенно: от доместика к трибуну, затем к должности комита и, в случае особого успеха, к званию магистра войск. Поэтому использованное в данной главе допущение представляется исторически обоснованным.

2 Отец Аэция был провинциальным аристократом из Фракии. Никаких сведений о матери источники не сохранили, кроме того, что она происходила из богатой и знатной итальянской семьи. Поэтому нельзя исключать ее принадлежность к одному из сенаторских родов. Дальнее родство с Валериями вполне возможно, однако источниками не подтверждается. Это авторское допущение, ввиду того что вся высшая аристократия была переплетена родственными связями.

Глава 22

Латеранский дворец, что на южном склоне Целия, вплотную примыкал к Аврелиановой стене. Архитектор обошел его так искусно, что даже небольшой проход оставил. Теперь в резиденцию пап можно войти, минуя городскую стражу. Воистину, император Константин, отдав один из своих пустующих дворцов римским епископам, сделал им бесценный дар. Настоящая крепость в сердце языческого Рима.

Марк робко вошел вслед за отцом Филиппом, озираясь по сторонам. Никаких толп бородатых мужчин в черных рясах здесь и в помине нет. Большая часть людей носит светлые одежды, отличаясь лишь тоном ткани и ее качеством. Дьяконы надевали орариум — ленту через плечо, а пресвитеры складывали его вдвое и вешали на шею как знак своего сана.

— Святой отец, — шепнул Марк. — А почему священники особую одежду не носят?

— А незачем, — пожал плечами Филипп, раскланиваясь со встречными. — В Галлии такое делают, но мы тамошних епископов порицаем. Незачем отцам противопоставлять себя пастве. Мы плоть от плоти римский народ.

А тут довольно скромно, думал Марк, стоя в коридоре у рабочих покоев епископа. На Ватикан совершенно не похоже. Да, искусно выложенная мозаика на полу, но стены с простой штукатуркой. Под ней кое-где проглядывают языческие фрески, но видно, что их старательно замазывают. В отделке нет ни позолоты, ни ценного камня. Даже мрамора нет. Только двери, пожалуй, дорогие. Они из дуба и кедра, покрыты сверху донизу тончайшей резьбой.

— Блаженнейший епископ примет вас, но позже, — сказал секретарь, невысокий старичок с лентой через плечо. — Архидьякон Целестин у него.

— Мы подождем, — смиренно ответил Филипп.

Архидьякон вышел минут через двадцать. Высокий мужчина, худой, с резкими чертами лица, он слегка походил на отца Филиппа. Но если Филипп и пошутить, и посмеяться мог, то этот был воплощенная строгость. Пресвитер осторожно приветствовал его и шепнул Марку.

— Если папа дозволит тебе хлеб печь, архидиакон с тебя шкуру спустит. Очень въедлив в делах, говорят. Не стяжатель, и весьма строг…

— Не боюсь, — пожал плечами Марк. — Я не воровать иду, а работать.

— Знаю, — кивнул Филипп на дверь. — Пошли. Нас ждут.

Дверь скрипнула, и Марк оказался в огромной полутемной комнате, сумрак которой разгоняли лишь светильники, расставленные по углам. Тут тоже нет ничего лишнего. Письменный стол тонкой работы, неудобное на вид кресло и распятие на стене. Сам папа Бонифаций сидел за столом, разбирая горы папирусов и восковых табличек. Нотарий сидел в стороне и чинил острую палочку. Он что-то записывал за своим патроном.

— Ваша святость!

— Блаженнейший!

Марк встал на колени, а Филипп поклонился. Старец за столом жестом показал Марку: поднимись, мол. И Марк поднялся, опустив глаза в пол.

— Марк, сын Тита, — проскрипел Бонифаций. — Юноша-пекарь, ставший рексом (1) Субуры. Много слышал о тебе, Марк. Говорят, ты отстоял свои улицы, когда пришлось биться с людьми Евлалия.

— Жители Субуры отстояли свои дома, ваша святость, — ответил Марк. — Я лишь внес посильную лепту в это дело.

— Посильная лепта… — удивился папа. — Ты знаешь, что это?

— Лепта — это монета, которую бедная женщина дала Спасителю, ваша святость.

— Надо же, — снова удивился Бонифаций. — Он нигде не учился, но говорит гладко и чисто. Как будто ритор занимался с ним.

— Я хлеб пеку, ваша святость, — вымолвил Марк. — Мне не до учебы.

— Хлеб, да-а… — вспомнил епископ. — Мы готовы передать тебе выпечку хлеба для раздач, пекарь Марк. Но справишься ли ты?

— Без сомнений, ваша святость, — поднял глаза Марк. — Я от роду пекарь. Какой прикажете печь, такой и испеку. Я не украду ни зерна, отчитаюсь за каждое. Пусть мне установят честную плату за помол, дрова и труд людей. Больше мне и не нужно ничего. Я хочу строить новую пекарню, и отдам заказ туда. Все будет делаться в одном месте.

— Допустим, — скептически посмотрел на него епископ. — Будучи у меня в катакомбах, ты бахвалился, что знаешь, как Рим привести к кресту. Не являются ли и эти твои слова обычным хвастовством?

— Ни те мои слова, ни эти не являются бахвальством, ваша святость, — сжал зубы Марк. — Я докажу это. До наступления январских календ большая часть торговцев и мастеров крестится. Тогда блаженнейший папа мне поверит?

— Тогда блаженнейший папа поверит во что угодно, — засмеялся Бонифаций. — Как ты это сделаешь?

— Не скажу, — усмехнулся Марк. — Малый грех… Да вы, наверное, помните. Я обещаю в присутствии отца Филиппа, которого почитаю как родного отца, и в присутствии епископа Рима, что до январских календ мясники, торговцы тканями, медники, ткачи, содержатели харчевен, рыбаки и много других горожан придут, чтобы креститься. Их будет столько, что они будут стоять за порогом церкви и смиренно ждать своей очереди. Мне ничего для этого не нужно. И я клянусь, что это сделаю, именем святого Петра.

— Марк! — пресвитер Филипп смотрел на него как на умалишенного. — Да что ты такое говоришь?

— Смело. Весьма смело…

Папа рассматривал пекаря с интересом, наклонив голову набок. Нотарий уронил стило для письма и застыл с раскрытым ртом. Филипп смотрел на Марка, закипая гневом.

— Смелость города берет, ваша святость, — упрямо ответил Марк. — А тут не слишком сложная задача. Подумаешь, привести к истинной вере несколько тысяч упорных язычников.

— Идите с богом, — махнул рукой епископ. — Я опечален