Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

— Не помешаем ли мы царевне? — Улыбнулся невинно гость. Глазами зыркнул на полог, прикрывающий проход.

Не хочет чужих ушей?

— Нет, почивать изволили, сам недавно проверял. — Соврал, не думая Куракин.

— Доброе дело. Завтра день — то какой.

— День великий. Но думаю, ты же не о нем?

— Я и о нем. И… — Он замялся. — Так вышло, что все сейчас говорят об этом Игоре Васильевиче. Войско его стоит у наших границ. У границ славной Рес-публиции, а слухи самые страшные о нем ходят и самые разные. А ты, тезка мой славный, его знаешь. Еще по службе у Мстиславского. Вот я у тебя и хотел расспросить. Может войску мыслями какими своими помогу. Может на совете после свадьбы, где судьба похода будет решаться, слово мудрое скажу.

Куракин нахмурился. Говорить об этом упыре Игоре совсем не хотелось. Но дьяк буравил его взглядом.

— Ладно. — Бывший московский боярин махнул рукой на лавку. — В ногах правды нет.

— Вот спасибо.

— Краток буду. — Куракин вздохнул и начал рассказ.

Он быстро обозначил, что знал Игоря давно. Не близко, но в лицо видел не раз. Они были дружны с Мстиславским, а тот у него жил. До отправления на юг на Воронеж был он полным ничтожеством. Вроде крепкий и здоровый, но воли никакой и на гулянья всякие слаб, да трусоват без меры. А потом с юга начали идти вести одна чуднее другой. Татары в Поле повернули от Воронежа. Как? Одному богу известно. Потом, что царь на юге появился и это он их повернул, потом что войско идет от Поля. Ну и все страшнее и страшнее, а потом Серпухов и Делагарди там в плен попал, а Шуйский, брат царя, погиб.

Куракин конечно утаил, что это его рук дело.

Ну а потом кратко про Москву, что знал и как там дело обстояло, тоже часть утаив, и про пожары, и про иезуитов. Сам — то он не был фанатичным служителем этого ордена, знал о нем, помогал, власти хотел все больше. Но от веры православной не отказался. Этого он конечно не раскрывал и не упоминал даже. Потом слухи о Жолкевском и его разгроме. Потом то, что он сам видел, и как король Сигизмунд исчез из лагеря у Смоленска. И как ляхи друг с другом собачиться начали. Тогда-то он и ушел на север во Псков. Ну и все.

Луговской слушал задумчиво, не перебивал. А когда речь свою бывший боярин закончил, спросил:

— А ты нового этого, в лицо видел? Как-то не похоже, что это один и тот же человек. Не бывает такого. Не бывает, что сегодня яблоня, ты ее поругал, побил палкой и назавтра она дубом крепким стала.

Куракин плечами пожал.

— Может это другой человек?

— Насколько я знаю. Те бояре и дворяне, которые его в Москве хоть раз видели, утверждают что он. Либо… Либо какой-то близнец его, которому господь отрядил ярости, мужества и смекалки за двоих. — Хмыкнул Куракин. — Я не преувеличиваю. Но… Но то как похитили Сигизмунда. Я видел все это своими глазами. Видел как лагерь начал гореть. Слышал, что говорили. Не могу клясться, но уверен, это сделал он сам. Сам организовал, сам повел людей и вывел их из-под удара. А украсть короля… — Мотнул головой. — Короля Речи Посполитой, это не деревни грабить.

— Деревни грабить тоже сноровка нужна, чтобы тебя на вилы не подняли. — Хмыкнул дьяк. — Но я тебя услышал. А что отец?

— Чей? — Не понял Куракин.

— Отец Игоря.

— Да погиб он. Там ситуация какая-то мутная. Вообще. — Он понизил голос. — Это мои мысли. Мстиславский, думаю, по каким-то причинам решил все это дело с отцом и самим Игорем прикрыть. Один погиб, второго выслали на Дон явно на смерть.

— Не нужны стали.

— Выходит так.

— А если до этого были?.. — Лицо дьяка в свете лучины выражало интерес. — И если ты говоришь, что он полный белебеня был и никчемный червь, то зачем его такого терпели?

Куракин вздохнул в ответ.

— М-да. А у нас тут император Деметриус и Ксения.

— У нас тут Рес-публиция. — Бывший московский боярин смотрел на дьяка и никак не мог понять, к чему все эти расспросы, чего он хочет, отчего лезет в душу. Отчего пытается разузнать о враге. Причем все больше складывалось впечатление, что не только как о противнике, а вообще, как о стороне конфликта. Понятно, что чем лучше врага знаешь, тем проще с ним биться, но тут было что-то иное.

— А что о норове его скажешь?

— О новом или о старом?

— Да на кой мне тот, белебеня. Если говоришь, совсем другой нам противостоит. Каков он? Зол, жесток, лих?

— Лих. Это точно. Сигизмунда, короля, без лихости не выкрадешь. Порядок любит. Насколько знаю. И христолюбив.

— Что, колдун и в церкви ходит?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Но, говорят… Говорят, что не наказывает смертью за провинности. Ну почти. Суд всегда вершит.

— А как же Мстиславский?

Куракин вздохнул. Раздумывал, стоит ли говорить то что знал, и правду или приукрасить. Решил все же выдать версию смешанную.

— Я тогда Ксенией занят был. Но говорят он его сам посек, в храме божием. В самом соборе Успенском. Кровь пролил, но потом все войско там службу с ним стояло. — Пожал плечами. — Сам — то я не видел как дело было.

— Понятно. — Луговской погладил свою бородку. — Спасибо тебе за науку, тезка мой.

— Пожалуйста, Иван Леонтьевич. Мы же люди близкие.

— Это да. Это да. Всех нас Рес-публиция сблизила. Сенаторы, почетные люди Пскова. — Он воззрился на меня. — Надо бы тебя отблагодарить за такой дар псковичам. Саму Ксению ты нам привез. Деметриусу в жены, под стать ему.

В последней фразе слышалась какая-то издевка. Еще бы, царевна без царства, дочь ненавидимого людьми Годунова, для самозванца, который был еще зимой вором, скоморохом и бродягой Сидоркой. Куракин знал все это, и многие во Пскове знали. Если уж сам Плещеев и Жирово-Засекин говорили об этом при нем не скрываясь, то что уж тут. Да, во время сбора Сената он сидит на троне, но там же тоже не идиоты сидят.