Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

На месте пожара ничего не растет. Что может прорасти из такого венчания?

— Ксения может родить? — Перешел к интересующим его вопросам Плещеев.

Куракин воззрился на него, вскинул бровь.

— Она женщина. Женщины…

— Я не о том. — Улыбка пересекла его лицо. — Царице нашей выпало тяжкое испытание. Она видела многое, может быть… — Он перекрестился. — Может быть она не в силах больше родить.

— А как быть с тем, что Деметриус женат на Мнишек? А? — Проворчал Куракин.

Ему не нравилось то, что его часть сделки проверяют, а ведь это он привез настоящую Годунову, а у них? Кто у них? Ежу понятно, что это никакой не Деметриус. Найденный какой-то калик перехожий, местный вор и прохиндей, скоморох. А вопросы задают ему.

Приступ злости пробил его сердце, кровь прилила к лицу.

— Она латинянка. Это вскрылось в Тушино. — Стукнул кулаком по ладони Плещеев. — Филарет Романов сговорившись с Трубецким и Сапегой хотели все это скрыть от царя. Но добрые люди все прознали, все поняли. А потом. Потом Мнишек пыталась убить своего христолюбивого супруга. Подговорила касимовских татар и сама пыталась, когда началась паника и бегство в Калугу, вонзить ему нож в спину. Тогда царь чудесным образом спасся. И ни в какой Коломне он не был. Он был здесь. И ждал.

— Чего? — Куракин не знал, то ли смеяться, то ли вздыхать. История — то была из ряда вон глупая, полная дыр. Но иную они состряпать видимо не могли.

— Скрывался до времени. А когда добрый народ Пскова и верные истинному царю, Рюриковичу, кровь от крови Ивана Великого, решили провозгласить себя свободными от порочной Москвы, то он пришел к ним и просил о помощи. Просил не как царь, а как простой человек. — Лицо Плещеева все больше искажалось в довольной улыбке. — Но люди добрые признали его и пали ниц. Но он сказал, встаньте. Вы вольные люди города Пскова и я прошу вас встаньте на защиту мою от узурпаторов всяких. От воров. От разбойников и лиходеев. От упырей сосущих кровь из… Ох, нет. Это все пускай Луговской говорит.

— Ты веришь в это? — Настороженно спросил Куракин.

— Я? — Плещеев повернулся и уставился ему в глаза. — Я верю в то, что у Пскова крепкие стены. В то, что у него есть люди, готовые на них стоять под моим руководством. Есть земля от Ивангорода до Великих Лук. И есть деньги содержать наемников. — Лицо его исказила злая гримаса. — В это я верю. А остальное, это то, что может нам помочь приумножить обретенное.

— Лисовский стоит дорого. — Покачал головой Куракин. — Я знаю.

— Вот поэтому он должен измотать этого самозванца. — В словах собеседника московский изгой услышал нотки страха. — Они оба должны вцепиться друг другу в глотки и грызь, пока оба не издохнут. До зимы. Нам надо протянуть до зимы.

— За ней придет весна.

— Да. И тогда король Карл обрушится на Новгород. — Усмехнулся Плещеев. — А мы ему поможем. Мы станем боярами Рес-публиции в обмен на эту помощь.

Идея была хорошей, верной. Только вот Куракин думал, отчего бы шведам не забрать оба крупных северных города. Когда они пожрут силы друг друга. Но он решил не портить своими домыслами настроение того, к кому пытался пристроиться и у кого выслужиться. Хоть как-то вернуть себе потерянное величие.

— Как мы действуем завтра? — Спросил он после краткой паузы.

Они вышли на паперть, осмотрели пространство кремля. Куракин опять нахмурился. Не было здесь того простора, того могущества и мощи, что ощущалась в Москве. Тот кремль, те стены и башни, покои, соборы, житницы. Столько всего. А здесь. Господь всемогущий, да здесь и половины этого всего нет. И на треть. Псков не Москва. Троицкий собор не Успенский. Да еще и эта чертова гарь.

Боже, дай сил!

Бывшему князю хотелось орать во весь голос от собственного бессилия и чувства того, что он творит совершенно безумные дела. Монахиню, измученную годами Смуты дочь ненавистного русского царя, выдает замуж за кого? Скомороха, самозванца, душегуба. Зачем? Для чего? Чтобы его именем пригласить на Русь шведов? Чтобы они помогли вернуть что? Земли, титул? А кто вернет ему достоинство? Кто вернет ему,Куракину Ивану Семеновичу, ощущение того, что он может поднять по приказу десять тысяч. Двадцать. Повести их в бой. Кто вернет уважение в глазах смотрящих на него людей, желание их пасть ниц, преклонить колени, просить его о снисхождении.

Так ради чего все это.

Голова раскалывалась, он с трудом слушал речь молодого, еще не понимавшего до конца все хитросплетения политики, Плещеева. Он был молод, наивен, верил шведам. Он вообще хоть кому-то верил. Или. Или у него не было иного выбора, как и у Куракина?

Нет. Надо было там под Смоленском падать на колени. А сейчас, сейчас поздно.

— Ты слышишь? — Федор Михайлович тряхнул его за плечо, бесцеремонно. А он ведь князь и боярин. А этот молодой. Кто он, черт? Кто? — Слышишь меня?

— Да. — Казалось это проговорил какой-то мертвец. Дыхание сбилось, руки дрожали. Некая сила, казалось, стояла за спиной и от входа в этот сгоревший собор с укором смотрела на него. А он. Он боялся повернуться. Боялся увидеть там в темноте глаза отца, деда, прадеда, дядьки и других из его рода, стоявших в десятках битв, через которые прошли они. А он, что теперь он?

— Да что с тобой? — Еще раз Плещеев тряхнул Куракина за плечо. — Говорю. Вон там соберется поезд невесты. Ты будешь там. Здесь. Поезд жениха. Тут вот будут самые званные гости. Сенаторы. Тут…

Но Куракин его не слышал, страх сковал его сердце и он ощущал холод, тянущийся от земли по позвоночнику и сдавливающий сердце.

Глава 19

Поздний вечер прошлого дня. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Куракин смотрел в деревянную стену. Думал.

Хотя, скорее его состояние сложно было охарактеризовать, как размышления. Скорее мысли, сводившие его с ума, бесновались в голове. Он все пытался понять, как так вышло, что он, тот кто мог поднять десять или более тысяч людей на битву, кто стоял на страже южных рубежей московского царства, Руси, пал так низко.

Поселили его в одном из покоев