Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

съезжей избы. Даже у иноземных гостей в городе были свои палаты, а у него нет. Для горстки оставшихся верных ему людей, выделили часть здания. Обычно здесь как раз и располагались те приезжие, кому никто не хотел предоставлять жилья и пускать к себе на порог. Для возвышенных иноземных гостей, посольств и прочих, были другие покои. Но ему их не досталось.

Лучина тлена. Полупустая бутылка источала кислый, довольно приятный аромат. Но хлебать эту дрянь он больше не хотел.

Смысл?

Это не поможет, только на время притупит ту боль, что с каждым днем все сильнее раздувалась в его груди. Боль утрат и память прошлого.

— Сука. — Процедил он, никого не имея в виду конкретно. Ситуация была именно такой. — Полное дерьмо.

Он знал что в соседнем покое, маленькой комнатушке, находится его главный трофей. Ксения Годунова. Только вот завтра поутру она будет уже не его. Оно и сейчас. Да, он более менее контролировал эту… Вздохнул и даже не знал, как назвать — девушка, женщина, монахиня, царевна, несчастная.

Было ли ему ее жаль?

Нет. Он понимал, что досталось ей очень и очень много испытаний. Но именно жалости к ней не испытывал. Не испытывал вообще ничего. Она, словно вещь, словно подарок, должна была решить его проблемы.

Скрипнул зубами. Должна была еще в Смоленске. Под ним. В лагере Сигизмунда. Там был толк, были деньги, была надежда. Здесь и без него уже все было решено, и он ощущал себя все больше ненужным.

— И что теперь? Сдохнуть? — Процедил Куракин, мотнул головой. Вновь уставился на бутыль.

Ситуация — то безвыходная. Завтра свадьба. За нее ему что-то причитается, сколько-то рублей и поместье. Как они сговаривались и с Плещеевым самим, и со всей его боярской этой… Рес-публиция. Чертово создание, он так до сих пор и не понял, что это, кто этим правит, откуда у них деньги. Куракин вел себя как поставленный править городом воевода, не как царь или король. Сенат? Дума их, это же сборище торговцев, хоть и местных, наемников и малой горсточки, в сравнении со всеми прочими, служилых людей.

Куракин поднялся, прошелся по комнате. В голове гудело. Мыслей было слишком много, чтобы спать. И к ним примешивалась бессильная, рвущаяся наружу злость. Серебро и земля. Подачка и клочок. Вместо тысяч людей, которыми он руководил.

Он двинулся к проему между покоями, хотел еще раз взглянуть на Ксению. Отбросил занавеску. Было темно, но обе женщины не спали. Ксения стояла в углу на коленях и молилась. А служанка, верная когда-то Куракину женщина из его подмосковного поместья, уставилась на хозяина. Сжалась от страха.

— Господине.

Ксения дернулась, силуэты задрожали. Света было слишком мало, чтобы понять выражения лиц и точность движений. Но Куракин был уверен, им обеим страшно. Нет, он не причинял вреда обеим, не бил. Вроде бы не случалось такого. Конечно, принуждал к делам. А как еще заставить монахиню покинуть монастырь? Как везти ее окольными путями из Москвы до Смоленска? Сама — то она не желала всего этого.

— Спать. — Проговорил он зло. — Завтра важный… важнейший день.

— Господине, в молитве сердце и душу мы смиряем… Молим простить… — Забубнила служанка.

— Кого простить? — Голос звучал хрипло, надрывно.

— Она же монахиня, господине. Бог же видит все.

Бог. Если бы он хоть что-то видел, то… Куракин хотел сказать что-то яростное и злое. Потом с трудом подавил желание врезать служанке по лицу со всей силы. Выплеснуть накопившиеся эмоции, ярость, бессилие. Но в последний момент, когда уже занес руку, ощутил на себе взгляд Ксении. Она молчала, просто смотрела на него.

Вдох, выдох.

— Не доводи до греха. — Проговорил бывший боярин, провел рукой по лицу. — Не доводи. Спать. Завтра долгий и сложный день. Она должна сделать все как надо. Ясно?

— Да, господине. Да.

Служанка тряслась, это было ясно даже в темноте. Она сделала пару шагов, нависла над Ксенией, начала шептать ей что-то. Он смотрел и думал. Думал. И в теле его просыпалась похотливая страсть. До этого момента он не видел в этой женщине ничего. Она была для него вещью, ценным призом, который он продавал. Но сейчас. Она же царица. Каково это возлечь с царицей? Ей же страшно, она боится его.

Злобная улыбка пересекла его лицо, он шагнул вперед, но тут в дверь постучали.

— Кого там? — Сквозь зубы выпалил Куракин. Мысли сбились и пыл прошел, словно и не было его. Рука сама собой положила крест через всю грудь. В голове родилась мысль. — Седина в бороду, бес в ребро. До чего довели. До чего.

— Господин, прекон Луговской к вам на разговор.

Прекон. Дьяк. Тот, что этим сенатом заведует, распорядитель. Он был на расспросе того, как его там, Валуева из Великих Лук, точно. Чего он приперся? Ночь на дворе. Зачем? Но, это не плохо. Можно поговорить. Может удастся что-то…

Мысли не текли, а скакали, и это не нравилось бывшему боярину. Очень не нравилось.

— Пусть войдет. — Куракин не узнал своего голоса.

Дверь раскрылась.

— Здравствуй, Иван Семенович. — В покои проникло чуть больше света.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич.

Дверь закрылась. Лучина почти погасла и Куракин, проклиная про себя все на свете, сам начал пытаться зажечь от старой новую.

— Тезка ты мой, князь. — Шаги. Прекон приблизился, склонил голову.

— С чем пожаловал в столь поздний час? — Куракин пытался быть гостеприимным, но внутри него клокотало желание послать припершегося человека дальней дорогой, выкинуть к чертям собачьим.

— С разговором к тебе. С великим разговором. Чтобы мудростью твоей напитаться.

Льстец и хитрец. Если Плещеев вызывал у беглого боярина ощущения человека излишне самонадеянного ввиду молодости лет, но достаточно твердого, решительного и жаждущего власти во всей ее полноте, Жирово-Засекин больше простоватый и жаждущий сиюминутной выгоды в сложной ситуации Смуты, хотя тоже пытающийся как-то вести дела и окружать себя своими людьми. То дьяк, прекон, по этому новому языку чертовой Рес-публиции, казался совершенно мягким человеком, держащимся стороной от конфликтов. Только по опыту часто за такой мягкостью скрывалась темная душа интригана и убийцы с льстивыми глазами.

Кто он? Исполнитель чужой воли, вечно кланяющийся, или игрок, действующий из мрака.

Лучина наконец-то поддалась и Куракин повернулся к своему гостю. Натянуто улыбнулся.

— Иван Леонтьевич, время больно позднее, но раз пришел, значит срочно оно. Дело твое. Как