Боярский сын. Воин. Часть 1 - Алексей Владимирович Калинин

Девицы задрали носики, развернулись на каблуках и пошли прочь по коридору.

— Раунд, — хохотнул Мишка. — Урыл!

В этот момент из толпы студентов вынырнула еще одна фигура. Ефросинья Степановна Преображенская!

Она подошла с мягкой улыбкой на губах. Ее медные волосы были уложены в сложную прическу, а школьная форма сидела так, чтобы подчеркнуть все изгибы фигуры.

— Елисей Святославович, — произнесла она глубоким голосом. — Я случайно услышала часть вашего разговора.

Она остановилась близко. Слишком близко для обычного общения.

— Я хотела сказать, что очень горжусь быть в одной группе с тем человеком, который уже не в первый раз закрывает Прорывы, — Ефросинья посмотрела мне в глаза. — Я знаю, как тяжело бывает простым людям, которые оказались рядом с Прорывами без защиты боярских войск. Я сама из Сибири, и видела разрушенные тварями деревни. Видела растерзанные тела людей. И поэтому я горжусь тем, что могу учиться рядом с таким защитником Отечества, как вы.

Где-то вдалеке послышалось громкое фырканье. Это Любава и Варвара, не ушедшие далеко, решили высказать свое фи. Но Ефросинья даже не повела бровью в их сторону.

А вот я напрягся.

От нее снова пахло. Тот самый аромат, который я учуял еще в нашу первую встречу. Сладковатый, дурманящий запах…

Как только этот запах коснулся моих ноздрей, в голове появилось легкое головокружение. Кровь быстрее побежала по венам. Живица в меридианах дернулась, словно откликаясь на зов. Мне вдруг до одури, до животного инстинкта захотелось сделать шаг вперед. Сократить дистанцию. Вдыхать этот запах, зарыться носом в ее волосы, прижать эту девушку к себе…

«Стоп! Тормози, старый дурак!» — рявкнул я сам на себя в мыслях.

Мой семидесятилетний опыт ведаря, привыкшего распознавать мороки и чары оборотней, ударил по тормозам. Ни фига это не естественное влечение и не феромоны. Алхимия? Но что за алхимия? Почему не сталкивался с такой раньше?

Я сделал глубокий вдох ртом, блокируя обоняние, и волевым усилием подавил бурление живицы. Натянул на лицо вежливую маску.

— Благодарю вас, Ефросинья Степановна, — я чуть склонил голову, отступая на полшага назад, чтобы выйти из зоны поражения ее парфюма. — Мне очень приятно слышать ваши слова. Однако, я всегда считал, что защита Империи является долгом каждого аристократа.

Она чуть прищурилась, но улыбку не убрала.

— Вы слишком скромны, Елисей. Надеюсь, мы сможем как-нибудь обсудить ваши подвиги в иной обстановке?

— Всенепременно, как только появится свободное время, — ответил я.

Ефросинья кивнула и поплыла по коридору.

В этот момент мимо нас прошел Глеб Долгополый. Он шел, задрав подбородок, но я заметил, как его глаза метнули в мою сторону полный ненависти взгляд. Он даже не поздоровался, прошел мимо, сжимая челюсти так, что желваки ходили ходуном.

Да и наплевать на Глеба. У меня пока всё шло по плану.

Я вспомнил вчерашний звонок полковника Завьялова из ИСБ. Утром он снова мне набрал. Спрашивал, как прошли выходные. Голос у него был елейный, прощупывающий.

«Слышал, вы всё-таки побывали на Прорыве, Елисей Святославович?»

Я честно признался, что был не один. Сказал, что нанял взрослого куратора с рангом «Дружинник», как того и требовали правила Канцелярии. Всё официально, комар носа не подточит.

А вот про то, что этот самый «взрослый куратор» ночью попытался вскрыть мне горло ножом, я Завьялову рассказывать не стал. Это мое личное дело. И я уверен, что справлюсь с этим делом сам.

— Эй, Елисей! — окликнул меня Мишка, выводя из задумчивости. — Ты чего завис? Звонок уже звенит, на полигон пора! У нас сейчас боевое слаживание.

Глава 17

В небольшую, скудно обставленную комнатку бесшумной тенью проник человек в капюшоне.

Он двигался так тихо, как будто его подошвы вообще не касались потертого линолеума. Подошел к детской кроватке, укрытой теплым одеялом с мультяшными медведями, и замер. В кроватке, разметав по подушке русые волосы, спала девочка. Ее дыхание было прерывистым, а на бледных, почти прозрачных щеках расцветал лихорадочный румянец.

Мужчина протянул покрытую застарелыми шрамами руку и ласково погладил девочку по волосам.

Она слабо улыбнулась во сне, и ее ресницы дрогнули. Девочка приоткрыла глаза и сфокусировала взгляд на темном силуэте.

— Папа?.. — тихо проговорила она.

— Да, Катериночка… Папа пришел. Папа здесь. Папа рядом, — голос мужчины дрогнул.

Он откинул капюшон и включил свет. В тусклом свете настольной лампы блеснул уродливый синий шрам, пересекающий левую половину лица. Наемник. Убийца. И безгранично любящий отец.

— Папа, а мне уже лучше, — слабо улыбнулась девочка, пытаясь приподняться на локтях, но Семён уложил ее обратно.

— Это хорошо, Катенька, — проговорил он, чувствуя, как в горле встает горячий ком. — Скоро ты совсем выздоровеешь. Вот увидишь.

— Папа… а мне приснилось, как мы вместе с мамой взялись за руки и пошли к нашему озеру. А ты стоял на берегу и жарил сосиски, — она тихонько засмеялась, и этот звук резанул Семёна по сердцу острее клинка. — Мама тоже смеялась, а потом обняла тебя. И я улыбалась вам… И было так хорошо. Так спокойно.

Семён отвернул лицо в тень, сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки, а ногти впились в ладони.

— Всё будет хорошо, Катенька. Всё будет хорошо, — глухо ответил он, глотая непрошенные слезы бессилия. — Мама смотрит на нас сверху. Она всё видит.

— И она заберет меня к себе? — вдруг спросила девочка.

— Нет! — Семён мотнул головой и едва сдержал рвущийся наружу рык. — Нет, котенок. Мама пока что нас подождет. Она там всё обустроит, всё приготовит, а потом, когда придет наше время… встретит нас с блинами и с пирогами.

— Хорошо, — снова улыбнулась девочка, закрывая глаза. — Пироги я люблю.

— Ну, значит, она как раз побольше настряпает, — Семён заставил себя улыбнуться в ответ, хотя губы слушались плохо. — А ты спи, моя хорошая. Лекарство сегодня принимала?

— Да, принимала. Горькое…

— Зато полезное. Завтра может быть, даже сходим на Чистые пруды. Покормим уток.

— Это хорошо. Это здорово, — прошептала Катя. — Тогда я сейчас крепко-крепко закрою глаза, чтобы завтра как можно быстрее наступило…

— Да, конечно. Спи, мой котенок. Спи, моя Катюшка, — ответил он и