К нам едет… Ревизор 2 - Валерий Александрович Гуров

Судя по звукам, карета остановилась у парадного крыльца. Лакей у дверей, до того неподвижно стоявший у стены, бросил быстрый взгляд на распорядителя бала, словно ожидая указаний.

Взгляд Голощапова на долю секунды тоже скользнул в сторону окон.

— Разве ещё кого-то ждали? — послышался шепот.

Конечно, появление новых гостей не было предусмотрено. Я же с едва уловимой улыбкой перевёл взгляд на вход в зал.

Гости один за другим начали оборачиваться вслед за мной. Возникло напряжённое ожидание.

Двери распахнулись…

В зал вошла молодая женщина в тёмном платье без лишних украшений. Несколько дам ахнули почти одновременно, мужчины вытянулись по струнке.

— Настасья Григорьевна… — произнёс кто-то, не здороваясь, а лишь обозначая.

Я видел, как Голощапов аж открыл рот, будто ему не хватало воздуха. На лбу городского главы тотчас заблестел рот.

Анастасия же остановилась у входа, оглядела зал и вошла, не дожидаясь приглашения.

— Простите за вмешательство, господа, — начала она. — Но речь идёт о моём доме и моём имени.

Глава 22

Музыка не звучала и никто не танцевал, ведь бал уже успел превратиться из искристого праздника в ожидание развязки. Потому слова Анастасии прозвучали так, будто были сказаны под казенными сводами канцелярии, а не среди свечей, бокалов и зеркал.

Филиппова решительным шагом, держа спину прямо, но при этом словно вовсе забыв про чины и приличия, прошла чуть дальше в зал, встав так, чтобы её могли видеть и слышать все без исключения.

Это и был мой «козырь в рукаве».

Девушка же теперь, не ища поддержки и сочувствия, прожигала взглядом городского главу.

— Ефим Александрович, — процедила она, — вот уж несколько месяцев подряд мою семью принуждают передать наше имение в распоряжение управы.

Я заметил, как пожилой господин в отставном мундире невольно поправил орденскую ленту на груди. Многие присутствующие здесь хорошо знали госпожу Филиппову, а ещё куда лучше — её отца.

— Решения приходят одно за другим, — продолжала Анастасия. — Все бумаги, несмотря на подлое своё содержание, уж конечно, оформлены надлежащим вам образом, подписи на них поставлены, и каждый новый документ лишь узаконивает этот… бардак. Моё поместье готовят к передаче управе под видом административной необходимости.

Госпожа Филиппова перевела дыхание и незаметно сжала руку в кулак. Появившись здесь сегодня, эта скромная девушка, конечно, нервничала. Но я знал, что ею двигало — и знал, что она не сдастся.

— Моя мать, да будет известно этому благородному собранию, не выдержала этого давления и скончалась минувшей весной.

Несколько человек опустили глаза, будто им стало неловко смотреть на девчонку. Да, многие знали ее отца, уважали, но увы — ни у кого из присутствующих не хватило мужества вставить хоть слово против наглых и захватнических действий Голощапова, которого, к тому же, считали ещё и дядюшкой Филипповой.

Однако сочувствие ещё не означало доверия, и это ощущалось отчетливо.

— Когда мама отказала господину городскому главе, — поведала она, — всё это и началось.

Это было первое прямое обвинение, прозвучавшее из ее уст. Несколько гладко причёсанных голов резко повернулись к Голощапову, хотя сам он пока молчал.

— Дмитрий, мой меньшой брат, тяжело болен, — продолжала Анастасия дрогнувшим голосом. — Ему необходимо лечение в столице, однако разрешение на выезд не выдают, выплаты нашей семье по смерти моего батюшки приостановлены до окончательного решения имущественного вопроса.

Люди слушали внимательно, но в их взглядах всё ещё читалось растерянность. Голощапова здесь боялись.

— В бумагах это звучит так, и может даже казаться верным. На деле же вы схватили нас клещами и разрушаете мою семью, — выпалила госпожа Филиппова в сердцах.

Она замолчала, и по залу тут же растекся гул голосов. Часть как будто бы сочувствовала, но были и те, кто выражал раздражение от того, что праздник оказался нарушен чужой трагедией. Люди переглядывались и едва заметно пожимали плечами, признавая её горе. Но даже те, кто сочувствовал девчонке, всё ещё боялись поднять голос в присутствии высшей власти.

Однако постепенно гул стал нарастать, превращаясь в тревожное шелестение сотен тихих реплик. Правда, ни одной разобрать целиком не выходило, но легко угадывалось общее настроение — ожидание ответа городского главы.

Голощапов с безупречной точностью повернулся не к незваной гостье, а к Михаилу Аполлоновичу, реакции которого, разумеется, опасался.

— Ваше превосходительство, — залепетал он, — позвольте прежде всего выразить моё глубочайшее почтение и сожаление, что столь печальное обстоятельство нарушило сегодняшний вечер.

Одной этой фразой глава мигом изменил тон разговора, потому что обратился не к обвинительнице, а к старшему по чину.

— Я искренне скорблю о тяжёлой утрате этой барышни, поскольку ее отец был моим братом, — продолжил Голощапов, слегка повернувшись к залу, но всё ещё не глядя на Настасью Григорьевну. — Подобные несчастья способны омрачить даже самое здравое суждение и заставить видеть угрозу там, где её нет.

Он говорил участливо, без видимых изображая, что трагедия Анастасии — это и его личная драма. Меня он обмануть не мог бы, но не предпочитали ли другие здесь сами закрыть глаза?

— К сожалению, — добавил Голощапов с лёгким вздохом, — семейные имущественные вопросы, особенно если долго не получают должного внимания, нередко оказываются сложны и запутанны, особенно когда речь идёт о значительных владениях и обязательствах перед казной.

Несколько гостей едва заметно кивнули, и я понял: эффект от внезапного появления Настасьи уже сходит на нет, никто не хочет погружаться в эту драму.

— Управление же землями, — продолжал глава, уже обращаясь ко всем присутствующим, — требует соблюдения установленного порядка, иначе нас ждёт немыслимый кавардак. Любое решение принимается исключительно в рамках закона и по предписанной процедуре. Однако, — он поднял палец, — позволю себе заметить, что подобные вопросы решаются посредством надлежащего обращения в управу, а не посредством публичных заявлений на балу в присутствии столь уважаемых гостей и высшей власти.

В зале послышались первые одобрительные возгласы, настроение людей, даже тех, кто изначально проявлял к Филипповой сочувствие, начало склоняться в сторону Голощапова.

— Сударыня, — сказал он наконец, впервые повернувшись к девушке, — если у вас имеются основания для столь серьёзных утверждений, прошу вас представить доказательства. Потому что, как вы метко выразились ранее — это бардак, а бардака в своем ведомстве я не допущу.

Я слушал, пока не вмешиваясь — ловко Голощапов примерял на себя лавры Цицерона.

— Я… — начала Настя и запнулась, после чего попыталась продолжить, — все бумаги… они приходили… одна за другою…

Она говорила уже не так уверенно, как прежде.

— Эти распоряжения… визиты…

Она так и не сумела