Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2 - Александр Костенко

То же самое я проделал и со шкурой убитых козлов. За всё это время добыто троих, но шкура самого первого безнадёжно испорчена экспериментами. Зато она стала дополнительным слоем подстилки в доме и знатно прибавила мягкости травяной кровати: спина теперь не так сильно затекает. Две других шкуры сшились кишками в тёплую туника, а если её развернуть — то получится одеяло. От переохлаждения и простуды я защитился, как и от блох. Каждую из шкур я по дню держал над костром с наваленными на него листьями. Огня не было, но от обильного дыма весь гнус разбежался. Хотя ему и так на за что цепляться на моём теле.

Я провёл рукой по голове, почувствовав короткие роговые отростки и отросшую за два с половиной месяца едва заметную щетину. Явно не стоит мечтать о роскошной шевелюре. А как хотелось бы, гарцуя на статном жеребце, взмахнуть головой, чтобы ветер растрепал волосы и они блеснули б в ярком свете утренней звезды, и дамы ахнули, и руки тонкие прижали к пышным грудям, пылающим в огне любви. Но вместо этого я лысая морская губка! Вот где есть справедливость в этом мире, а? Алло, небесная канцелярия, меня слышно? Где. Мой. Гарем? Где он?

Минут пять я посылал проклятья в небо, ругаясь на несчастную судьбу. Но остыл, и даже повеселел. В последние дни я заметил за собой некое отупение и ходил как биоробот.

В отличие от шкур, остальной инструмент примитивен. Шкура лисы превратилась пушистый чехол для парочки костяных ножей, нескольких кусков кремния для розжига костра, скребков, иглы и полоски кишок. А ещё готова важнейшая вещь в хозяйстве — рюкзак. В моём случае это носильная рама из связки костей, но и это в разы лучше, чем таскать всё в руках. На раму и водрузился спальник, туника и чехол с инструментом. И пять козьих рогов для переноски воды, с пробками из крысиных шкур. Их должно быть шесть, но не очень весело случайно ронять вещи на склон горы и наблюдать, как они разлетаются в щепки.

Насчёт еды я не переживал: остался практически килограмм сушёного мяса, который я съем в ближайшее время. Ну а потом… Об предстоящем я старался не думать.

Крепко привязав всё к раме, вместе с каменно-костяным топором — я спустился с горы и зашёл в маленький лес, напился там воды и наполнил козьи рога. А уже скоро я стоял у начала скверного леса. Все мои вещи не поглотятся скверной, но сердце всё равно тяжко. Сегодня скверна воспринималась иначе.

В километре позади меня закончился густой ковёр травы, пропали звуки насекомых. А впереди ветер шумел ветвями искорёженных скверной деревьев: они тёрлись друг об друга, как стекло о пенопласт. В глубине леса скрюченные ветви переплетались плотной крышкой, закрывая солнце. В полумраке мерещились тени, они прятались за широкими стволами, в перекрученных ветвях, в ползучих корнях.

Я зажмурился. Чувство, что скребёт мне сердце — это страх. Хороший страх, ведь я на пороге непознанного и боятся в моём случае — нормально. Все эти дни я заходил вглубь скверны не больше двадцати метров. Но теперь мне следует выбрать: я боюсь, или я иду?

Я показал на скверный лес одной рукой, положил другую себе на грудь.

— Ты, сучья скверна, уже один раз пыталась. У тебя не получилось. Так что будь любезна, засунь в себя же свои же тщедушные попытки напугать.

Звуки нормальной природы остались позади. Чем дальше отдалялось преддверье скверны, тем силнее заполняло лес скрежетание ветвей. Вскоре всё притихло и стало темнее, ветки плотнее скручивались меж собой. Лишь через редкие дырочки в кронах проникало немного света. В затхлом сыром воздухе смешался аромат земли, навоза, гнилых яблок и чего-то металлического. А ещё похолодало. Пришлось надеть тунику.

Километр, два, три, четыре. Сколько бы я ни шёл на север — облик порченого леса не изменялся. Всё те же покорёженные стволы серо-коричневого и тёмно-жёлтого цвета с густо переплетёнными ветвями, и всё та же безжизненная земля с одинокими бледно-красными травинками.

В начале пятого километра появились лианы. Они вгрызаясь закрученные шипами в деревья, дрожа и пульсируя ритмично то вверх, то вниз. А в конце пятого километра я озадачено остановился, твёрдо упираясь ступнями на безжизненную землю, здесь она заканчивалась сплошной линией прожилок. Они густо переплетаясь между собой, стелясь по земле и плавно огибая торчащие толстые корни, и тускло мерцали синим и зелёным цветом, но прожилок настолько много, что деревья освещались аж до середины стволов.

Из-под корней ближайшего дерева, перещёлкивая хитиновыми лапками, вынырнула и взметнулась вверх по стволу продолговатая гусеница, покрытая коротким мехом болезненно-коричневого цвета с пёстрыми узорами. Её тело из восьми овальных секций, раскачивавшихся как наполненные водой, а морду её я не успел рассмотреть, но у нормальных гусениц маленькие лапки крепятся к нижней части тела — но у этой гусеницы ноги краба, они по три пары крепятся к верхней части овальных сегментов.

Стоило гусенице пропасть за высокими ветвями, как дерево начало раскладываться гармошкой и вытягиваться к небу. Из образовавшихся бугристостей вытянулись розовато-белые щупальца. Длиной в руку и извиваясь, они пытались отыскать добычу — но ничего не нашли и втянулись обратно. Дерево сложилось обратно.

Посреди светящейся травы виднелись группы похожих на невысокие пальмы цветов, с толстыми и гибкими стеблями, с переливавшимися радугой цветами и раскидистой листвой с очень острыми краями. Она могла в секунду свернуться трубочкой и запульсировать, растирая в пыль попавших на них букашек всех форм и размеров, они копошились на светящейся траве, перепрыгивали на корни деревьев и взбегали по стволам. Двух, трёх, четырёх, десятилапые, с хвостами и без, с крыльями и без, со всевозможными головами. Словно каждый из существующих видов жуков разобрали на части и дали больному психопату со словами: «Собери себе игрушки сам».

Глубоко впереди этого скверного хаоса небольшой участок травы-прожилок в десять метров радиусом стал менять цвет, к синеватому и зелёному свечению медленно примешивались жёлтые оттенки. С участка ринулись букашки скверны. С минуту участок менял свой цвет, пока окончательно не засветился тусклым жёлтым цветом, а с прожилок вытянулись травинки, острыми концами как штыками смотря вверх.

Минут пять длилось жёлтое свечение, чтобы потом за минуту окрасилась в привычный цвет, став обычно-мягкой и покладистой. Обратно потянулись мелкие букашки. Я подошёл вплотную к новой