Большой игрок 4 - Эрли Моури

Давай, к «АпПельсину». И сегодня, Ильич, не заплачу. Сам понимаешь, с деньжатами беда. Уж несколько дней повози меня даром. Как только «Южный капитал» что-то выплатит с продажи акций, так рассчитаюсь.

Я еще подумал, что можно было взять небольшую сумму у Картузова, с доходов, что прилетели к нам с продаж мыла, но решил эти деньги пока не трогать. Тем более они все уже назначены как выплата людям Габреляна. Вот попытаюсь пожить на двадцать рублей, жалованных баронессой. Некоторые на такую сумму неделю-другую живут, и я как-нибудь.

Дела с ремонтом продвигались очень бодро, что не могло не радовать. Правда в этом имелся кое-какой негатив. Он в том, что деньги Габреляну придется отдавать раньше, чем я рассчитывал. И негатива немного добавилось, когда я поднялся в кабинет Картузова, в котором теперь совершенной хозяйкой чувствовала себя Самгина.

— Дверь, Рублев, закрывай! Пыль несет и молотками они стучат! — подняла на меня голос Анастасия Тихоновна — решила и мной порулить.

Требование рыжей сучки я выполнил, ведь права все-таки — нечего строительную пыль напускать в единственный уютный и чистый уголок моей двухэтажки. Для верности я даже дверью хлопнул.

— Светлого дня, Александр Васильевич, — встав с табурета, Картузов приветствовал меня поучительным кивком. — Наслышан о вашей беде! Еще до приезда Анастасии Тихоновны, Трохина говорила и мастеровые! Это же надо, дома лишится! Горе, Александр Васильевич! Горькое горе!

— Ладно тебе. Неприятная история, но прорвемся, — я ему уже не стал говорить, что все деньжата в сейфе сгорели. Вместо этого спросил: — Что там Габрелян по деньгам говорит? Когда остальное выплачивать?

— Недели через две обещают закончить, — Вениамин вернулся к столу, за которым он с Настей пил чай. — Видите, слово держат, со всех сил стараются. Кстати, два человека остаются до поздней ночи работают. Но есть неприятности, Александр Петрович. На товарном дворе Морозовых выросли цены на тесаный лес, цемент и песок.

— И на краску, — подсказала Настя.

— И на краску. Получается, нам выйдет на тысячу-полторы дороже оговоренной суммы. Такое в договоре предусмотрено, — Картузов положил пятерню на папку с заметным налетом пыли. — Я уже проверял. Ездил, смотрел цены. Можно закупиться на Линчевке, но возить оттуда неудобно.

— Ладно. Хрен с ними, — смирился я, зная, что стоимость ремонта всегда выходит намного выше изначальных расчетов. И это, скорее всего, не последняя дополнительная тысяча, которая норовит покинуть мой карман. У меня тут дом сгорел, и на фоне этого даже тысяча рублей не кажется слишком грабительским повышением стоимости.

— Ты, Веня, поезжай насчет прилавка в первый зал, не забудь про устройство примерочных кабин, — повелела Самгина, распоряжаясь моим управляющим, точно личным пажом. И, поднеся чашечку с чаем к приоткрытым губам, с улыбкой глянула на меня. Ну и сучка! Глядя на нее, я даже забыл, что не больше часа бурю в моей душе и теле поднимала Ириэль.

— Да, Анастасия Тихоновна, поеду я. Пора! Нечего мне засиживаться. — он покосился на меня, будто ожидая похвалы за его рвение. — Заодно узнаю насчет штор. Госпоже Ольховской тот образец, что я привозил прошлый, раз не понравился. Нужно искать что-то поплотнее и с другой набивкой, — Картузов выдвинул ящик стола, взял из него какие-то бумаги, затем зазвенел ключами сейфа и через пару минут скрылся за дверью, где орудовали строители.

— У меня сегодня тяжелый день — встреча с Дарвинским, — известила меня Настя, сделав глоток чая. — И, возможно, она будет решающей. Надеюсь, смогу его убедить принять все наши пункты договора. Знал бы, Саш, как мне не легко с ним. Кстати, я нашла подход к Лемешеву. С ним тоже можно договориться насчет поставок. И присмотрела хороших девушек для модных показов и для работы в зале. Это еще вчера, — отставив чашку она встала. — Как я выгляжу?

Самгина, не сводя с меня глаз и не снимая лисьей улыбки, провела ладонями по юбке, затем сделала несколько шагов своей дразнящей походкой.

— Охренительно! — признал я. Мне захотелось схватить ее и прижать к себе, как хищнику желанную добычу.

— Что за слова, Рублев, — она сделала еще несколько шагов, повернулась на носочках, вильнув бедрами и стала удаляться. — Я не просто так спрашиваю. Мне нужно быть безупречной перед Дарвинским. Ты же понимаешь, моя внешность и обаяние многое решает. Решает такое, что ни ты сам, ни твоя Ольховская никогда решить не сможете. Так что цени, молись на меня!

— Насть, — я подошел к ней и взял за руку, не позволяя вернуться в кресло Вени, которое Самгина у того отжала с первого дня.

— Что, Рублев? — ее глаза не скрывали легкой насмешки, той которая всегда дразнит мужчин и при этом так и хочется сказать: «Ну ты и сука!»

— Анастасия Тихоновна, а давайте… Давайте я вас сейчас дрыгну? — предложил я, притянув лису к себе.

— Рублев! Да ты!.. Знаешь, что я тебе по губам могу дать за такое! — выдохнула она, покраснев.

Я чуть не расхохотался от ее слов.

— Потом дашь. А сейчас не обламывай, — я подхватил ее на руки и понес к складу, опасаясь, что в кабинет Картузова может кто-то зайти.

— Рублев! Рублев, пусти! — в первый миг Самгина всерьез пыталась вырваться.

Когда же я переступил порог склада и пяткой захлопнул дверь, ее старания были уже в полсилы или того меньше. Брыкалась моя рыженькая подруга лишь для вида. Вообще, в чем вопрос? Ведь я-то понимал, что она этого сама желает. Одна та сцена в ее спальне чего стоила, когда она, кончая, выкрикивала мое имя.

— Рублев, ты негодяй! Сумасшедший негодяй! — запричитала она, когда я повалил ее на старый стол. — Мерзавец!

— Обожаю тебя, сучка! И чего мы раньше этого не сделали? — я поцеловал ее в губы.

Она ответила, обвив мою шею, прижимаясь ко мне, ответила:

— Потому что ты был дурак. Глупый, ни на что не способный мальчишка. Но ты мне внешне всегда нравился.

Я задрал ей юбку, обнажая великолепные ножки балерины, длинные, ровные, с восхитительной бархатистой кожей. Тут же вспомнилось, как она судорожно дрыгала ими прошедшей ночью, когда кончала. От этого воспоминания едва пуговицы не сорвало с застежки брюк. Держа правую ногу поднятой, я поцеловал ее лодыжку. Левую Настя отвела в сторону, и я понял, что при всей прелести ее позы, трусики просто так не снимешь. Однако принялся стаскивать, неторопливо, потирая пальцем ее мокреющее лоно.

— Рублев! Ну, Рублев!.. — в голосе было все больше сладости. — Ну какой же ты мерзавец! — она облизнула