Чужая стезя - Михаил Тут

Леонтий стоял прозрачнее обычного.

— Тебя задело? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Звало.

— В курган?

— Нет. Не знаю. Как объяснить… Чтобы такое понять, нужно быть уже мертвым.

Больше он ничего не сказал.

Немира я нашел не сразу.

Сначала ушли последние мёртвые. Потом на земле осталась куча крови, разорванной овчины и тела. Он лежал лицом вниз. Плечо вывернуто. Бок раздавлен. Шея под неправильным углом.

Микула хотел подойти, но я остановил.

— Не надо. Здесь ты уже не поможешь.

Он всё равно обошёл меня и сел рядом с Немиром на колени. Лица не коснулся. Только положил ладонь на снег возле плеча. Потом снял с пояса свой маленький нож — тот, что взял для трав, верёвок и крови. Положил рядом с Немиром. Посмотрел на тело, и взял нож обратно.

— Н-нельзя, — сказал он глухо. — Нам ещё...

За курганным камнем застонал Радим. Живой, иуда. Мёртвые его изодрали, но не добили. Лицо полосами, грудь пробита, рука висит на обрывке кожи.

— Княжич... спаси...

Я подошёл и приставил нож ему под подбородок.

— Почему?

Радим сглотнул кровь.

— Морановичи…

— Это и так понятно. Сколько ваших на дороге?

— Много... И не только наши… Сами морановичи… велесовичи…

— Как ты узнал, где нас ждать?

— След... широкий. Мор. Поп. Мальчишка. Немой. Сани с черепом... Вас многие видели… на дороге… Я не знал… нас много… везде ищем…

Он закашлялся. Кровь потекла по подбородку.

— Таким следом... только слепого не привести…

— Ты присягал Меровичам.

— Слова... живым. Кость... Моране.

— Курганы должны были убить нас?

— Держать. Болезнь дозреет... Морана сама возьмёт…

Больше он ничего сказать не мог, только булькал кровью.

Я ударил ножом в его сердце. Он так и так умрет, а моему знаку не повредит запас смертей. Радим выдохнул. Знак принял смерть, как положено. Значит, снова заработал.

Я взял торо. Нужно было рубить головы мертвым. Микула уже не спорил. Просто, когда я поднял топор, он отвернулся. Потом заставил себя повернуться обратно. Волхв, если он настоящий волхв, должен смотреть в глаза своим страхам.

Мои руки дрожали не от жалости, а от усталости и морального истощения. И от того, что я понимал: если оставить тела целыми, Морана может сделать с ним то, что уже делала с другими. А Немир заслужил посмертный покой.

Леонтий стоявший рядом одобрительно кивнул.

— Лучше так. Рая небесного ему не видать, но и дьяволица языческая его не получит.

Я кивнул и ударил. Потом я рубил голову Радиму. Уже без всяческих сантиментов.

Сани было уже не спасти. Полоз сломан, борт треснул, ось ушла. Лошадь лежала рядом и не дышала. Череп с шеста валялся в снегу, забитый белым и красным. Из их обломков сложили костёр и положили Немира в середину. Радима — отдельно, на край, без почёта. Пусть обгорит как сумеет, остальное весной само сгниет.

Микула попытался сказать что-то над Немиром.

— И-именем Р-рода...

Речь не слушалась. После того удара по голове, заикание все еще не прошло, хотя парень и тренировался постоянно. Он сжал кулаки, из разрезанной ладони снова выступила кровь.

— П-пусть...

И всё. Слова будто отказывались выходить из его горла.

Тогда Леонтий прочел целую проповедь или длиннющую молитву над телом. Правда мы с Микулой совсем ничего не поняли, потому что говорил он на своем языке. Но Микула все равно благодарно кивнул, а мертвому Немиру, полагаю, было пофиг.

Я поджёг сани. Сухое дерево занялось быстро. Огонь пошёл по полозьям, борту, старым ремням. Дым поднялся прямо, потом ветер потянул его к курганам.

Череп у костра стукнул зубами от жара. Я поднял его, подумал и положил в огонь. Хватит. Череп больше не предупредит никого и никого на нас не наведет. Когда костёр догорел, мы собрали то, что могли унести. Много осталось: мука, овчины, часть оружия, часть трав, хоз инвентарь.

Кобыла Радима стояла неподалёку. Не ржала, не била копытом, не смотрела на курганы.

- Хорошая лошадка, - сказал я и похлопал ее по шее. Лошадь покосилась на меня черным глазом и всхрапнув тряхнула гривой. Ну, хоть не укусила, и то хлеб.

Микула сел впереди. Я — сзади, держа его одной рукой, а повод второй. Леонтий шёл рядом. Теперь старые курганы были для нас безопасны, и мы пошли на прямик. До Перводрева оставалось меньше двух дней пути.

Костяной знак Мораны Микула бросил в раскрытый курган перед уходом. Земля под ним просела и сомкнулась.

Уже вечером, когда курганы остались за спиной, Микула полез в карман за сухой тряпкой для все еще кровящей ладони. Медленно вынул руку. На ладони лежал костяной знак.

Тот самый, только чистый. Белоснежно белый, без малейших следов крови. Лишь в самой глубокой борозде темнела тонкая чёрная нить.

Глава 15 Сплошные беды

К утру костяной знак никуда не делся. Микула всю ночь держал руку у кармана, в котором он лежал. Не спал — сторожил. Я тоже почти не спал и слушал лес, Леонтия и дыхание Микулы. На рассвете он сам вынул знак и положил на снег.

Бледная костяная пластина легла между нами. Чистая, без крови Радима, без земли из кургана. Только в глубокой борозде тянулась тонкая чёрная нить.

Вечером Микула уже нашёл его у себя после того, как бросил в раскрытый курган. Тогда он только смотрел и не мог выговорить до конца: “Я... я бросил...”

Я присел рядом.

— Ещё раз?

Микула кивнул. Голос у него был глухой:

— Надо знать.

Я взял знак двумя пальцами. Холодный и слишком лёгкий. Сначала я просто швырнул его в снег между корнями.

Через пару минут Микула облегченно выдохнул. Потом дёрнулся, как от укуса. Знак лежал у него на колене. Я взял его снова. Выкопал ножом ямку под еловым корнем, положил туда кость, завалил снегом, землёй и камнем. На камень наступил сапогом.

Через полсотни шагов Леонтий сказал:

— У мальца рукав шевелится.

Микула побледнел. Я схватил его за руку, вывернул наружу ткань. Знак выпал в снег.

Третий раз я ударил по нему обухом топора. Кость треснула. Я ударил ещё. Осколки разлетелись по насту. Через минуту пластина снова лежала у Микулы под ремнём. Целая будто никто