Чужая стезя - Михаил Тут

Лошадь так и не вернулась. С ней мы потеряли почти все. Не было больше ни запасной одежды, ни запасного оружия, ни запаса еды на черный день, который сам идет за тобой на четырех копытах.

Мы остались у плохого костра, с рысьим мясом, знаком Мораны, холодными тенями на границе света и лесом, который уже знал наш запах.

Через какое-то время боль Микулы исчезла. Я заметил это не сразу. Сначала он перестал дрожать и выпрямился. Потом поднял голову и посмотрел в темноту.

— Я могу идти, — сказал он.

Ровно, совсем без заикания.

— Повтори.

Микула повернулся ко мне.

Лицо у него стало почти спокойным. Жилка под ухом побледнела. Губы перестали синеть. Рука, которая весь день висела как чужая, теперь выглядела и двигалась отлично.

— Я могу идти.

На краю света стояли силуэты. Теперь не тени Мораны. Эти были прямее и спокойнее. Серые пятна между стволами. Они не подходили к костру, но не прятались. Просто ждали. Снова те волхвы? Похожи…

— Они дают взаймы, — прошептал Микула.

— Что? Что дают?

— Силу. Речь. Тепло. Показывают, как будет, если...

Он не договорил.

Из темноты тихо шепнули.

— Попроси.

Микула закрыл глаза. На миг он стал похож не на больного мальчишку, а на того, кем мог бы стать: молодой волхв, ровная спина, ясный голос, сила в руках и бог в качестве рычага, которым он поворачивает мир так, как считает нужным и правильным.

Потом он до крови укусил себя за язык. Речь его сразу сломалась, внешность всемогущего существа исчезла вместе с чужим, напускным спокойствием.

— Б-бей м-меня, — пробормотал он.

Я уже был рядом.

— Сейчас?

— Если з-заговорю р-ровно и н-начну п-п-просить — сразу б-бей.

— Лучше я тебя свяжу. И кляп в рот суну.

— Б-бей с-сначала. Связать м-можешь н-не успеть.

И тут боль вернулась к Микуле. Он согнулся так, будто ему в живот вставили ледяной кол. Воздух вышел из него с громким хрипом. Несколько ударов сердца он не мог даже вдохнуть, а потом начал дрожать так сильно, что зубы застучали.

Силы данные взаймы забрали обратно. Да еще и с процентами. Он примерно пять минут колотился в судорогах, а потом отключился и затих. Но все еще не умер, пульс прощупывался, дыхание, хоть и редкое – в наличии.

К середине ночи Микула начал бредить чужим голосом. Я прислушался и узнал голос старого волхва – Горыни, которого пацан ласково звал Дедом.

— Красная нить... Не узлом... три... кровь не пускать...

Леонтий повернулся ко мне.

— Он не с нами говорит.

— Знаю. Еще бы понять, это бред Микулы или попытка Горыни что-то до нас донести. Хотя общий смысл и так ясен.

Я сорвал с пояса тряпицу со знаком. Микула прошептал:

— Сними... не рви...

Я аккуратно развязал нить непослушными от мороза и проказы пальцами. Теперь я их плохо чувствовал на обоих руках. Но они пока двигались, особенно если хорошо сосредоточится.

— Дальше говори, — потребовал я.

— Три оборота… Первый — чтобы помнил. Второй — чтобы не ел. Третий — чтобы ждал.

— А узел нужен? Оно ведь распутается.

— Без узла... конец под кровь... нет... под ткань...

Я сделал первый оборот и знак стал горячим. Второй оборот и тени зашевелились. Третий оборот. Чёрная нить в борозде знака дёрнулась, как живой червь, и замерла.

Микула перестал бредить, но не проснулся. Тени Мораны отступили на несколько шагов. Они потеряли прямую дорогу к костру, но остались невдалеке, за деревьями.

Я держал знак в ладони и чувствовал, как он остывает.

— Это лишь передышка, — сказал Леонтий.

После того как знак притих, беды не кончились. Сначала у меня порвался ремешок, который держал подошву. Я перетянул его куском ткани — ткань лопнула. Потом нож, которым я срезал кору, треснул у рукояти. Потом ремень на сумке сам распустился, и мой небогатый скарб вывалился в снег. Еще и костёр, сволочь, повалил дымом прямо в лицо, хотя ветер дул в другую сторону.

— Я почти попросил, — прошептал Микула открывая глаза.

— Ну, нее попросил же. Значит молодец.

Он закрыл глаза.

— Почти — иногда тоже считается.

До утра мы почти не спали, а едва рассвело, пошли пешком. Я хромал. Нога была целая, но помнила перелом и аждый шаг отдавал в кость тем самым сухим хрустом, которого в этом времени не случилось. Одежда после рыси висела клочьями. На щеке кровь засохла коркой, а рука плохо сгибалась. Короче, почти все удовольствия. Еще бы понос и будет совсем полный комплект.

Микула шёл рядом, иногда держась за мой рукав. Через каждые десять-двадцать шагов он останавливался и дышал так, будто грыз воздух. Потом злился на себя, собирал силы и шёл дальше.

Леонтий часто пропадал из видимости. Иногда его не было по нескольку шагов. Потом он появлялся снова, тонкий, как дыхание на морозе.

— Долго ты так мерцать будешь? — спросил я.

— До следующего тепла.

— Тебе в труп нужно войти? Чтобы силы пополнить?

Он пожал призрачными плечами и ничего не ответил.

К вечеру мы увидели чёрный сруб почти невидимый между черными деревьями. Сначала я решил, просто старая обугленная изба. Но потом в нос ударил густой запах смолы. Старая, въевшаяся в дерево вонь, в землю, в окружающий воздух. Запах жаркого лета, застывший посреди зимы. Старая смолокурня. Таких по лесу разбросано в изрядном количестве, странно что мы раньше на подобное средневековое производство не наткнулись. Хотя, могли пройти мимо буквально в сотне шагов и ничего не заметить.

С самом домике дрова под дальней стеной лежали аккуратно и ровно. У кострища зола не раскидана, а собрана кругом. На балке висели железные клещи. У стены стоял небольшой кожаный мех, потёртый, но целый. В углу лежала свёрнутая шкура, прикрытая от дыма.

Смолокурня не была брошенной, она такой только притворялась. В центре старого кострища лежал один красный и горячий уголёк.

На чёрной балке над костром был вырезан не известный мне знак.

- Сварог, - показал на него пальцем Микула. — Это его к-капище.

— Здесь? Посредине ничего?

Он посмотрел на ровную золу, на клещи, на сухие дрова.

— З-здесь живут. Сварог любит огонь, особенно с-старый огонь. М-может, раньше тут была д-деревня, да вымерла. А огонь Сварога остался.