Чужая стезя - Михаил Тут

Микула поднял на него глаза.

— Роду — не все равно. И я сам успею спасти всех, если пойду прямо сейчас.

Микула выпрямился и уже повернулся к двери. Но тут волхв почти улыбнулся, довольно кивнул и сказал:

— Деревню удержу без платы.

— Почему? – спросил я. – Зачем тебе это?

— Чтобы подкупить добрым бескорыстным делом, разве неясно? - Он посмотрел на Микулу и усмехнулся в бороду. — Я твою клятву не забираю. Только подержу, пока ты не вернёшься.

Микула хотел ответить, но передумал и лишь благодарно кивнул, приложив руку к груди. Волхв выпрямился.

— Спать будете после круга.

— Какого ещё круга?

— Моего, серого круга, какого же еще… Ты, Мерович, задаешь много глупых вопросов, не делай так. Раздражаешь.

Я заткнулся.

Он взял из угла горсть серой золы — не той, что осталась от Мораны, а другой, сухой и лёгкой. Высыпал её в очищенное кострище, положил сверху три железные полосы: одну к себе, одну к двери, одну к Микуле. Потом ударил посохом в пол.

Огонь поднялся без дров. Серый, как тогда, в том странном месте где взорвался крест Леонтия. Он не грел лицо и не давал света как обычный огонь. Скорее просто показывал присутствие огня там, где до этого была пустота.

Стены смолокурни отступили. Не физически — просто между брёвнами стало слишком много места. В дыме появились посохи, лица без плоти, знаки, вспыхивающие и гаснущие на краю зрения: громовой рез, тёмная чаша, звериный след, весы, серп, колесо, пустая ладонь и ещё десятки образов. Они мелькали слишком быстрые, чтобы рассмотреть и тем более, запомнить.

— Мальчик прошёл, — сказал волхв. — Дорогу ему не закрывать. Силой не брать. Мороком не ломать.

Сначала ответил один голос, донёсшийся будто из глубокого колодца:

— Признать.

Потом другой, глухой, будто из бочки:

— Рано.

Третий, просто издалека:

— Он отказался от лёгкого пути.

Дальше заговорили все разом:

— Он болен. До Перводрева не дойдёт.

— Дошёл до стража.

— Страж не Перводрево.

— Место Рода пустует.

— Сломанный место не займёт. Я согласен. Нужно признать.

— Мёртвый тоже не займёт. Помочь. Нужно помочь.

— Тогда он дойдет не сам. Зачем нам такой голос Рода?

— Нужно удержать силой. На самой грани, он сломается. Когда моя госпожа протянет за ним свою руку – он согласится на что угодно.

— Нет. Нужно убить его сейчас. Забрать то что у него есть. Искать другой голос Рода.

Голоса шли один за другим, накладывались, цеплялись. Они не кричали, но от них болели зубы. Огонь дрогнул. Волхв Сварога поднял руку.

— Счёт. Помочь, отпустить, убить или задержать.

В золе вспыхнули серые черты. Одна за другой: слева, справа, внизу, слева, вверху, справа. Я считал вместе с ними, сам не зная что считаю и за какое место нужно болеть.

Голоса разделись ровно поровну – по шесть за каждый из четырех вариантов. Двадцать четыре. Плюс Микула за Рода, плюс волхв Чернобога, которого разорвало силой креста, и волхв Сварога, который не участвовал в голосовании.

— Ровный спор словом не кончают, — сказал голос похожий на далекие раскаты грома.

— Поединок, — произнёс другой голос из круга.

Микула попытался встать. Я поймал его за плечо.

— Нет.

— Это обо мне.

— Ты на ногах еле стоишь. Сядь на место, боец, блин!

— Ищущий не может биться сам. Кто нёс его путь — может встать.

Все дымные лица повернулись ко мне. Микула шепнул:

— Не надо. Я сам…

Я посмотрел на него так, как мой старшина на очередного духа. Микулу проняло.

— Ты сейчас меч-то хоть удержишь?

Он молчал.

— Ну и вот. Значит, я.

Волхв Сварога смотрел на меня без сочувствия.

— Встанешь — ответишь не за него. Но сам он точно не справится, он и сидя падает.

— Мне бы тоже не упасть.

— Ставка? – спросил громовой голос.

Волхв Сварога ответил:

— Если Мерович устоит — мальчика до Перводрева не преследовать. Не морочить. Не ломать. Дорогу не закрывать. После Перводрева он сам решит, отвечать ли на зов.

Другой голос из круга прошипел:

— А если падёт, круг ставит стражей на дороге. Мальчик слушает их зов всегда. До самого конца, каким бы он ни был – смерть или Перводрево. Он не выдержит. Он сломается.

Некоторым голосам это не понравилось. Слышно было по тишине. Но никто не спорил. Теперь нужен был противник.

В золе начали проступать черты жребия. Я смотрел на них и вдруг почувствовал холод под рубахой. Знак меры стал просто ледяным. Странно, с чего бы такое?

Из серого огня поднялся человек. Не старый и не молодой, с лицом спокойным, почти скучным. Одежда простая, посох тонкий, с резами счёта. На лбу вырезан знак Числобога – три спиральных витка с чертами вверху, внизу и по бокам. Точно такойже как у меня, только меньше и не врождённый, а приобретенный. Волхв Числобога из этого серого круга, чтоб ему...

Он посмотрел на меня так, будто мы с ним уже были в середине разговора. Я понял: он сам сделал так, чтобы выйти. Как-то сжульничал.

Волхв Перуна ударил посохом о край круга.

— До крови на черте. До сбитого знака. До выхода за край. Не до смерти.

Волхв Числобога вошёл в круг. Я поднял дрянной разбойничий меч.

— Начали, — сказал Перунов голос.

Первого удара я почти не увидел. Не потому что он был быстрым, а потому что его не было там, где я ждал. Посох волхва Числобога коснулся моего плеча, и тело само сместило вес на больную ногу. Нога подломилась. Я едва не наступил за край круга.

Серые голоса возбужденно зашептали. Я выровнялся. Волхв Числобога уже стоял в другом месте. Он бил не сильно. Не пытался сломать кость, выбить глаз или разрубить руку. Он просто ставил меня не туда: на полшага, на один вдох, на половину движения. Каждый раз я оказывался там, где проигрывал следующий удар.

Я рубанул справа. Он не отступил, только повернул посох, и мой меч ушёл ниже, чем надо. Ладонь с ожогом вспыхнула болью, рукоять едва не выскользнула. Он коснулся моих рёбер и воздух ушёл из легких. Коснулся бедра и нога вспомнила перелом, которого никогда не было. Коснулся запястья,